11/22/63 полностью

Я послал заявку и перевел деньги, мысленно поцеловав на вечное прощание мои три сотни. Через две недели я получил из Унитарного колледжа тоненький конверт из манильской бумаги. Внутри содержалось два расплывчато напечатанных на мимеографе листа бумаги. Вопросы были прекрасные. Вот два моих любимых.

22. Каким было второе имя Моби?

A. Том.

B. Дик.

C. Гарри.

D. Джон.

37. Кто написал «Дом на 7 фронтонов»?

A. Чарлз Диккенс.

B. Генри Джеймс.

C. Энн Бредстрит.

D. Натаниэль Готорн.

E. Никто из указанных[314]

Насладившись вволю этим прекрасным тестом, я заполнил соответствующие квадратики (раз за разом выкрикивая: «Да вы меня точно дурите!») и отослал его в Энид, штат Оклахома[315]. Соответствующей карточкой меня поздравили со сдачей экзамена. После уплаты дополнительных пятидесяти долларов «административного взноса» я получил сообщение, что мне вышлют диплом. Как меня проинформировали, и чудо — так оно и вышло. Сам диплом имел намного лучший вид, чем те тесты, особенно поражала золотая печать на нем. Когда я подал этот диплом представителю школьного совета округа Сарасота, этот умник принял его без вопросов и внес мое имя в список кандидатов на подмену.

Так я вновь стал учителем и каждую неделю в течение 1959–1960 академического года имел один-два рабочих дня. Хорошо было вернуться к делу. Мне нравились ученики — ребята с плоскими стрижками, девушки с волосами, завязанными в хвостики и в юбках до середины икр, — хотя больно было осознавать, что в разных классных комнатах я вижу лица сплошь и только ванильных оттенков[316]. Та работа на подмене фактически вновь раскрыла базовую подоплеку моей личности: хоть мне и нравится писать, и я для себя открыл, что у меня это выходит хорошо, но больше всего я люблю все-таки учить. Это дело наполняло меня чем-то таким, чего я не могу объяснить. Если бы даже захотел. Объяснение — это такая дешевая поэзия.

Самый лучший день в моей работе на подмене случился в средней школе Западной Сарасоты после того, как я пересказал классу основной сюжет «Над пропастью во ржи» [317] (книжки, которую, конечно, не разрешено было держать в школьный библиотеке и которую конфисковали бы, если бы кто-то из учеников принес ее в те священные залы), и тогда попросил их обсудить главные претензии Голдена Колфилда: что школа, взрослые и вообще американская жизнь является сплошным лицемерием. Дети начали понемногу, тем не менее, к тому времени, когда прозвенел звонок, все уже старались говорить одновременно, а с полдесятка самых буйных, рискуя опоздать на следующий урок, излагали свои окончательные мысли о том, что они считают неправильным в том обществе, где сейчас живут, и о том будущем, которое планируют для них их родители. Горящие глаза, раскрасневшиеся от возбуждения щеки. Я не сомневался, что в окрестных книжных магазинах вспыхнет спрос на определенную небольшую книжечку в мягкой красной обложке. Последним остался мускулистый парень в футбольном свитере. На вид он мне напомнил Муса Мэйсона из комиксов Арчи[318].

— Я так хо’ел бы, если бы вы были у нас у'се время, мистер Эмберсон, — произнес он с мягким южным акцентом. — Вы мне по душе бо’ше всего.

Я оказался ему не просто по душе, а больше всего. Ничто не сравнится с тем, как услышать такое от семнадцатилетнего мальчика, у которого вид был, словно он впервые проснулся за всю свою ученическую карьеру.

Позже, в тот же месяц меня вызвал в свой кабинет директор, где, предложив мне ко’а-колу, он начал с каких-то любезностей, а потом спросил: «Сынок, ты бунтарь?» Я заверил его, что нет, сказал, что я голосовал за Айка[319]. Его это, казалось, удовлетворило, но он посоветовал мне в будущем придерживаться «принятого списка литературы для чтения». Изменяются и прически, и длина юбок, и сленг, но школьные администраторы? Никогда.

5

Раз на лекции в колледже (это было в Мэнском университете, настоящем учебном заведении, где я когда-то получил настоящий диплом бакалавра) профессор психологии высказал предположение, что у людей действительно есть шестое чувство. Он называл его чувством спинного мозга и доказывал, что лучше всего оно развито у мистиков и преступников. Я никакой не мистик, тем не менее, был беглецом из собственного времени и убийцей (сам я мог считать расстрел Фрэнка Даннинга заслуженным, но полиция, несомненно, не согласилась бы с моей точкой зрения). Если это не делало меня преступником, то, что еще надо другое?

— Мой совет в ситуациях, когда вас охватывает чувство, будто вам угрожает какая-то опасность, — говорил в тот день 1995 года профессор, — прислушайтесь к своему спинному мозгу.