У меня не было возможности увидеть ее до субботы. Большинство времени до того момента я просидел в приемном покое с книжкой, из которой и строки не был способен прочитать. Грех жаловаться, так как компании там хватало — большинство учителей ДКСШ приезжали в госпиталь справиться о состоянии Сэйди, а также почти сотня школьников — тех, которые не имели прав, привозили в Даллас их родители. Многие из них оставались сдать кровь на возмещение больнице тех пинт, которые уже были перелиты Сэйди. Вскоре мой портфель распух от карточек с пожеланиями выздоровления и сочувственных записок. Цветов было столько, что медсестринское помещение начало походить на оранжерею.
Я думал, что уже привык к жизни в прошлом, но все равно был шокирован палатой Сэйди в Паркленде, когда мне, в конце концов, разрешили к ней зайти. Она оказалась душной одноместной каморкой, не больше шкафчика. Там не было ванной комнаты; в уголке находился безобразный унитаз, которым удобно воспользоваться мог разве что карлик, уголок этот отделялся полупрозрачной занавеской (вот такая вот
Единственная стеклянная бутылочка чего-то — вероятно, физиологического раствора — висела на металлической стойке. Оттуда тянулась трубка к левой стороне ладони Сэйди, исчезая там под слоями повязки.
Правда, не такой массивной, как та, под которой пряталась левая половина ее лица. С этой стороны у Сэйди выстригли клок волос, от чего она приобрела какой-то обиженный вид…а впрочем, конечно, она и была
И тогда, измотанная, она отвернулась лицом к стене.
— Сэйди…сердце мое, это я.
— Привет, «я», — ответила она, не поворачиваясь.
Я дотронулся до ее голого плеча, с которого сполз халат, но она одернулась.
— Прошу, не смотри на меня.
— Сэйди, это неважно.
Она повернула голову в мою сторону. Печальные, напоенные морфином глаза смотрели на меня, один из них проглядывал из глубокой норки в марле. Безобразная желто-красная жидкость сочилась сквозь повязку. Кровь вместе с какой-то мазью, подумал я.
— Важно, — сказала она. — Это совсем не то, что было с Бобби Джилл. — Она попробовала улыбнуться. — Знаешь, какой на вид бейсбольный мяч, со всеми теми красными швами? Так выглядит теперь Сэйди. Швы идут вверх, и вниз, и кругом.
— Они исчезнут.
— Ты не понимаешь. Он распорол мне щеку насквозь, до середины рта.
— Но ты жива. И я тебя люблю.
— Скажешь это, когда снимут бинты, — произнесла она тем своим дряблым, прибитым наркотиком голосом. — Рядом со мной Невеста Франкенштейна будет выглядеть, как Лиз Тейлор.
Я взял ее за руку.
— Я когда-то читал…
— Я не чувствую себя готовой к литературной дискуссии, Джейк.
Она вновь было хотела отвернуться, но я удержал ее.
— Я когда-то читал японскую пословицу: «Когда есть любовь, язвы от оспы такие же красивые, как ямочки на щечках». Меня не волнует, какой вид будет иметь твое лицо, я буду любить его, так как оно твое.
Сэйди начала плакать, и я держал ее за руку, пока она не успокоилась. Я уже было решил, что она заснула, но вдруг она произнесла:
— Я знаю, я сама виновата уже тем, что вышла за него, но…
— Сэйди, нет здесь твоей вины, ты же не знала.
— Я знала, что с ним что-то не так. И все равно стремглав бросилась замуж. Думаю, главным образом из-за того, что моя мать с отцом ужасно этого хотели. Они еще сюда не приезжали, и я этому рада. Так как им я также предъявляю обвинение. Это ужасно, правда?
— Распределяя свои обвинения, не забывай и обо мне. Я видел тот проклятый «Плимут», на котором он ездил, по крайней мере, два раза вблизи, и еще пару раз примечал его мельком.
— Не казни себя. Детектив из полиции штата и техасский рейнджер[575], которые меня опрашивали, сказали, что у Джонни в багажнике обнаружилось огромное количество разных номеров. Он их, наверное, крал в автокемпингах, сказали они. И наклеек всяких у него было полно, забыла, как ты еще иначе их называешь...
— Приколы.
Я подумал о приколе, который обманул меня в Кендлвуде в ту ночь. ВПЕРЕД, ПРОНЫРЫ. Я сделал ошибку, махнув рукой на периодические появления этого бело-красного «Плимута», так как считал их очередными случаями самогармонии прошлого. А должен был бы включить голову. И как я мог ее
