11/22/63 полностью

За два дня до начала Кентуккского дерби я поехал на Гринвил-стрит с твердым намерением поставить пять сотен долларов на то, что Шатоге придет к финишу в первой тройке. Решил, что так я меньше там запомнюсь, чем, если бы ставил на него как на жеребца-победителя. Машину я оставил в четырех кварталах от «Финансового обеспечения» и не забыл ее закрыть — осмотрительность, необходимая в этом квартале города даже в одиннадцать утра. Сначала я пошел быстро, но потом — вновь без всяких конкретных причин — шаги мои начали замедляться.

Через полквартала от замаскированной под уличный ломбард букмекерской конторы я совсем остановился. Я вновь увидел того букмекера — без солнечного козырька в это дополуденное время, — стоя в косяке своего заведения, он курил сигарету. В мощном потоке солнечный света, обрамленный острыми тенями косяка, он был похож на какую-то фигуру с картины Эдварда Хоппера[587]. В тот день он никак не мог меня увидеть, так как смотрел на машину, которая стояла возле бордюра на противоположной стороне улицы. Это был кремового цвета «Линкольн» с зелеными номерными знаками. Выше номера шла надпись СОЛНЕЧНЫЙ ШТАТ. Это еще не означало, тут зазвенел обертон. Вовсе не обязательно это должно было означать, что машина эта принадлежит Эдуардо Гутьерэсу из Тампы, букмекеру, который завел себе привычку приветствовать меня словами: «Вот и мой янки из Янкиленда». Тому, который почти наверняка приказал сжечь мой прибрежный дом.

И все равно, я развернулся и пошел назад к своей машине, и те пять сотен долларов, которые я был намерен поставить на кон, остались лежать у меня в кармане.

Позвоночная чуйка.

Раздел 24

1

Учитывая склонность истории к самоповторению, по крайней мере, вокруг меня, вы не удивитесь, узнав, что план Майка Косло относительно сбора денег в уплату счетов Сэйди состоял в восстановлении постановки «Джоди Джембори». Майк говорил, что постарается задействовать оригинальных исполнителей ролей, если мы назначим шоу на середину лета, и сдержал слово — из них откликнулись почти все. Даже Элли, хотя и заявляла, что у ней до сих пор пальцы пекут после прошлого раза, согласилась повторить свое исполнение на банджо «Местных перегонов» и «Аварии в горах Клинча»[588]. Мы выбрали двенадцатое и тринадцатое июля, тем не менее еще некоторое время все оставалось не решенным.

Первой причиной, которую надлежало преодолеть, была лично Сэйди, которую сама эта идея вогнала в ужас. Она назвала это «выпрашиванием благотворительности».

— Из твоих уст эти слова звучат так, словно ты их заучила, еще сидя на коленях у матери, — заметил я.

Она какое-то мгновение не сводила с меня взгляд, а потом, втупившись глазами в пол, начала поглаживать волосы на истерзанной стороне лица.

— Ну, а если даже так? Разве из-за этого они становятся неправильными?

— А, черт побери, дай-ка подумаю. Ты говоришь о жизненной мудрости, которой тебя учила женщина, которая после того, как она узнала, что ее дочь ранили, едва не убили, больше всего переживала за то, что ей придется ходить в другую церковь.

— Это унижение, — произнесла Сэйди потихоньку. — Просить милостыни у города — это унижение.

— Ты совсем так не считала, когда речь шла о Бобби Джилл.

— Ты загоняешь меня в угол, Джейк. Прошу тебя, не делай этого.

Я сел рядом и взял ее за руку. Она ее выдернула. Я взял вновь. На этот раз она разрешила себя держать.

— Я понимаю, что тебе это нелегко, сердце мое. Но, есть время отдавать, есть время брать. Не знаю, идет ли об этом речь у Экклезиаста, но в любом случае это справедливо. Твоя страховка просто анекдотичная. Доктор Эллиртон дарит нам отказ от своего гонорара...

— Я об этом не просила…

— Тихо, Сэйди. Пожалуйста. Это называется pro bono, благотворительная работа. Но там будут работать также другие хирурги. Счета за твои операции будут огромными, а мои ресурсы уже исчерпываются.

— Лучше бы он меня убил, было бы легче, — прошептала она.

— Никогда больше такого не говори. — Она съежилась от услышанной в моем голосе злости, закапали слезы. Теперь она могла плакать только одним глазом. — Сердце мое, люди хотят это сделать для тебя. Разреши им. Я знаю, в голове у тебя живет твоя мать — у каждого там засела своя, я так думаю, — но в данном случае ты не можешь разрешить ей гнуть свою линию.

— Все равно те врачи не смогут ничего поправить. Никогда не будет уже так, как было. Мне это сам Эллиртон говорил.

— Они могут поправить много чего, — это прозвучало всего лишь немного более оптимистично, чем если бы я сказал «они могут поправить кое-что».

Она вздохнула:

— Ты более храбрый, чем я, Джейк.

— Это ты храбрая, как не знаю кто. Ты даешь свое согласие?

— Благотворительное шоу для Сэйди Данхилл. Если моя мать узнает, она будет пениться до усирачки.

— Тем лучше, как мне кажется. Мы пришлем ей несколько снимков.

Это побудило ее к улыбке, но только секундной. Слегка дрожащими пальцами она подкурила сигарету, а потом вновь начала гладить себя по волосам с раненной стороны.