— Не сегодня, — ответил я. — Я весь измотан. Увидимся завтра вечером, Майк.
Поехал я к Дику, прежде чем пойти домой. Он сидел в пижаме на парадном крыльце, курил последнюю трубку.
— Довольно особый выдался вечер, — произнес он.
— Да.
— Эта молодая женщина показала характер. Сильный, как мало у кого.
— Конечно, показала.
— Вы по справедливости будет уважать ее, сынок?
— Буду стараться.
Он кивнул:
— Она этого заслуживает, как никто другой. Да и вы ведете себя порядочно, насколько я вижу. — Он бросил взгляд на мой «Шеви». — Сегодня, наверное, вы можете поехать туда на машине, поставите ее там, прямо перед домом. После сегодняшнего вечера, думаю, никто в городе на это и глазом не моргнет.
Возможно, он был и прав, но я решил, что лучше обезопаситься, чем потом сетовать, и пошлепал пешком, как это делал перед тем уже много ночей. Мне нужно было время, чтобы успокоились мои собственные разбуженные эмоции. Сэйди так и стояла в свете рампы у меня в глазах. Ее красное платье. Грациозный изгиб ее шеи. Гладкая щека... и рваная другая.
Когда я добрался до Бортевой аллеи и вошел, диван стоял сложенный. Я застыл, изумленно на это смотря, не уверенный, что должен подумать. А потом Сэйди позвала меня по имени — моему настоящему имени — из спальни. Очень нежно.
Там горела настольная лампа, бросая мягкий свет на ее обнаженные плечи и одну сторону лица. Глаза у нее блестели, смотрели серьезно.
— Я думаю, твое место здесь, — произнесла она. — Я хочу, чтобы ты был здесь. А ты?
Я снял с себя одежду и лег рядом с ней. Ее рука скользнула под простыню, нашла меня, начала ласкать меня.
— Ты проголодался? Если так, у меня есть кекс.
— Ох, Сэйди, я такой голодный.
— Тогда выключи свет.
8
Та ночь в кровати Сэйди была самой лучшей в моей жизни — не потому, что она закрыла дверь за Джоном Клейтоном, а потому, что она вновь открыла дверь для нас с ней.
Когда мы закончили заниматься любовью, я впервые за несколько месяцев упал в глубокий сон. Проснулся я в восемь утра. Солнце уже стояло высоко, «Мой мальчик вернулся» пели «Ангелы»[598] в кухне по радио, и я расслышал запах жареного бекона. Вскоре она позовет меня к столу, но еще не сейчас. Пока еще нет.
Заложив руки за голову, я смотрел в потолок, слегка взволнованный собственной глупостью — собственным почти добровольным ослеплением — с того дня, когда я разрешил Ли сесть в автобус в Новый Орлеан, не сделав ничего, чтобы его остановить. Мне нужно было убедиться, имеет ли Джордж де Мореншильд отношение к выстрелу в генерала Уокера большее, чем просто поддрачивание, к покушению нестабильного молодчика? Но на самом деле существовал совсем простой способ это выяснить, разве не так?
Это знает сам де Мореншильд, и я у него спрошу.
9
Сэйди ела лучше, чем за все это время, которое прошло с того дня, когда в ее дом ворвался Клейтон, и у меня тоже был прекрасный аппетит. Вместе мы зачистили полдюжины яиц, плюс тосты с беконом. Когда тарелки оказались в мойке, и она курила сигарету уже со второй чашкой кофе, я сказал, что хочу у нее кое-что спросить.
— Если это о том, приду ли я на шоу сегодня, то не думаю, чтобы я смогла это выдержать дважды.
— Нет, кое-что другое. Но поскольку ты уже об этом заговорила, то какие именно слова тебе тогда сказала Элли?
— Что настало время перестать жалеть себя и присоединиться к параду.
— Довольно жестко.
Сэйди погладила себе волосы против раненой щеки, этот жест у нее уже стал машинальным.
— Мисс Элли никогда не отмечалась деликатностью и тактом. Шокировала ли она меня, когда влетела сюда и начала говорить, что время уже бросить бить баклуши? Да, шокировала. Была ли она права? Да, была. — Она перестала гладить волосы и вдруг низом ладони резко откинула их себе за спину. — Такой я отныне всегда буду — разве что немного со временем что-то улучшится, — и я думаю, лучше мне к этому привыкать. Вот Сэйди и узнает, справедлива ли и старая прибаутка, что не красота красивая, а девка бойкая.
— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.
— Хорошо, — пыхнула она дымом через ноздри.
— Предположим, я заберу тебя в такое место, в такой мир, где врачи могут исправить раны на твоем лице — не идеально, но намного лучше, чем это когда удастся доктору Эллиртону с его командой. Ты поехала бы? Даже если бы знала, что мы никогда оттуда не вернется назад?
Она насупилась.
— Мы говорим об этом сейчас гипотетически?
— Вообще-то нет.
Она медленно раздавила сигарету, обдумывая мои слова.
— Это как мисс Мими ездила в Мексику на экспериментальное лечение от рака? Я не думаю, чтобы...
— Я говорю об Америке, сердце мое.
— Ну, если это Америка, я не понимаю, почему мы не сможем…
— Дай, я доскажу тебе остальное:
— И никогда не вернешься? — в ее глазах отразился испуг.
— Никогда. Ни я, ни ты не сможем вернуться по причинам, которые тяжело объяснить. Боюсь, я тебе кажусь безумным.
— Я знаю, что ты не сумасшедший, — в глазах ее светилась тревога, но говорила она спокойно.
