– Я терпеть не могу навязываться, Берни. Мне нравится, когда меня саму выбирают и дают понять, что я чего-то все-таки стою. Это моя жизнь. Я вижу, ты неправильно меня понял, да? Нет, я никогда не делала этого за деньги. Мне не хочется тебя оскорбить, но ведь ты пошел за мной тогда, на пароме, потому, что почувствовал – я не такая, как все, я не буду ни о чем просить. Мне это и не надо. – Она не без затаенной гордости обвела взглядом свои впечатляющие апартаменты. – Я хочу одного, Берни, – любить по-настоящему. И я думаю… нет, я робко надеюсь, что наша встреча не была такой уж случайностью, как это тебе кажется. Для меня. И для тебя. Что ты скажешь?
– Через одиннадцать дней я женюсь, Стефания. Я не тот человек, за которого ты меня приняла. Я женатый человек. И я люблю свою жену.
– Ты хотел сказать «невесту», – поправила девушка. Бури не получилось. Расставляющее все точки над «i» известие было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Все равно что сказать «я промочил нога», когда идет ливень.
– Я хочу, чтобы ты попробовал сначала белое вино. Можно, я тебе налью?
– Да, пожалуйста. Но ты меня выслушай, Стефания!
– Сначала мы немного выпьем, да?
– Хорошо. Твое здоровье.
– Спасибо.
Она смотрела на него, она дышала жизнью, она была невыразимо свежа и хороша собой, дома, по-домашнему одетая, если не считать эротических белоснежных туфелек с кожаными бантиками на пятках и умело наложенного вечернего макияжа.
– Ты можешь не продолжать, Берни. Я замечательно тебя поняла. Но вынуждена сознаться: твоя холостяцкая или семейная жизнь меня не интересует нисколечко. – Она мягко взяла его за руку и заглянула в глаза. – Ты упомянул об одиннадцати днях. Я не стану на них претендовать. Но тогда подари мне хотя бы одиннадцать ночей. Ты не пожалеешь. Я буду любить тебя, как любила на палубе, только дольше, совсем неторопливо, так, как захочется тебе, мой милый…
Она низко-низко наклонила голову, и каштановые водопады закрыли ее лицо. Берни не увидел, но почувствовал, что она целует ему руку.
Это был уже сон.
– Подари мне одиннадцать ночей, Берни… – Она вдруг резко поднялась с дивана. – И еще одну минуту – сейчас!
С замирающим сердцем и тугим стуком в висках следил он за тем, как она, стоя прямо перед ним, осторожно, словно боясь его напугать, распускает тесемки, сдерживающие полы серебристого халата.
Только сейчас он заметил, что шелк имеет цвет – розоватый.
Она не распахнула халат сразу, по всей длине. Нет, сначала она показала мужчине главное – свой удивительно женственный пах: сферу гладкого живота и нарочито выделяющийся в контрасте с бледно-золотой кожей пышный и густой треугольник темных вьющихся волос.
Это было ее руно – то руно, за которым устремлялись к далеким армянским берегам легендарные аргонавты во главе с одержимым навязчивой идеей Ясоном. Это было ее естество, ее достоинство, ее сила и ее слабость, покорявшая еще надежнее, чем сила. Покорявшая тех, кто видел это чудо, тех, кому она благосклонно показывала его, гордясь собой, гордясь своим нежным, податливым телом и изнывая от стыда, потому что здесь, в этом самом месте особенно явственно выступала ее неприкрытая нагота, обрамленная живой амфорой полных бедер.
Потом раскол халата устремился вверх, к запрокинутой в полной беззащитности шее, но Берни не следил за ним. Он не мог оторваться от сумасшедшего переплетения трогательных завитков под едва заметно вздрагивающим животом, от этой упоительной головоломки, имеющей свою потрясающую логику, в которой заключалась ее первозданная красота. Распутать ее, выпрямить, расчесать – все равно что расплести конскую гриву, отчего бедное животное зачахнет и погибнет, не подозревая о том, что пало жертвой чересчур заботливого хозяина.
Он осознал произошедшее лишь тогда, когда из-под шелка обнажились красиво развернутые плечи и вся невесомая тяжесть материи рухнула с высоты изумительного женского тела вниз, по безвольно опущенным тонким рукам, под стройные ноги породистой кобылицы.
– Сначала хорошенько осмотри меня, – сказала Стефания.
Словно глаза гостя не были одновременно на всех уголках ее дрожащей, выскользнувшей из ледяного кокона девственно-теплой плоти.
– Смотри на меня сколько захочешь, пока ты не поймешь, что я принадлежу тебе вся, как есть, нагая, нагая для тебя, только для тебя, пока ты не ощутишь желание обладать мною еще больше, проникнуть в меня, слиться со мной…
Он смотрел. Он видел. Он чувствовал. Он страдал.
– Ты сможешь проникнуть в меня так, как тебе будет приятнее, мой любимый. Я готова распахнуть перед тобой все три тайных пути в тело жаждущей этой ласки женщины. Смотри!
Она опустилась перед ним на широко расставленные колени.
Подняла над головой длинные змеи рук. И открыла красивый, сверкающий алой губной помадой рот.
Он смотрел на нее.
Прикрыв глаза, она открыла рот так, чтобы ему стало видно влажное нёбо и не находящий себе места в этой ароматной пещерке розовый язычок.
Она хотела, чтобы он понял наверняка, для чего и как он может воспользоваться этим путем.
Потом губы надулись и вытянулись в трубочку.
