Ему так понравился рот, что он застонал, когда девушка опустила руки на пол и стала медленно разворачиваться на четвереньках.
Обнаружилось, что подошвы ее туфель совершенно новые, без единой царапины – она наверняка надела их впервые к сегодняшнему вечеру. Она хотела показать ту тщательность, с какой к нему готовилась.
Уже стоя на четвереньках спиной к гостю, девушка подогнула руки и уперлась в ковер локтями. От этого плечи ее стали ниже, а гладкий круп с двумя аккуратными ямочками и упруго натянутые, слегка раздвинутые ягодицы оказались несмело выставленными напоказ.
Он еще никогда не смотрел на живую женщину с такого ракурса.
Это было дико, сладостно и чудесно. – Ты видишь меня? – послышался голос. – Ты меня видишь?
Не получив ответа, она вытянула руки перед собой, пошире расставила колени и легла на ковер щекой. Все было гладко выбрито.
Он никогда не задумывался о том, что и здесь у женщин есть волосы, но сейчас ему стало со всей очевидностью ясно, что она перед его приходом не только приняла расслабляющую душистую ванну, но и дотошно побрила все лишнее, на чем бы мог задержаться его испытующий взгляд.
Взгляд его не был испытующим.
Взгляд был робким и то и дело поскальзывался в гладком желобке.
Внизу желобка была еще одна нежная расщелина, причудливо обрамленная двумя крохотными пухлыми подушечками и алая, как полюбившиеся губы. Взгляд скатывался на нее, трогал теплые складки и снова поднимался по желобку вверх.
Здесь его ждало последнее и самое трогательное отверстие – бурое сморщенное колечко, которое тоже жило своей жизнью, то втягиваясь в натянутое дно желобка, то выступая из него чувственным пригорком.
Неужели и в эту тесноту она может позволить проникнуть его желанию? Неужели она действительно думает, что он сделает это и тем самым осквернит красоту, сотворенную природой и только по странному недоразумению предоставленную в распоряжение грубого завоевателя? Нет, он не будет этим завоевателем, он будет храмовым жрецом, идолопоклонником, нищим у порога дворца изобилия, покорным судьбе путником на пути в Мекку, в его Мекку…
Тут он увидел, что длинные пальцы девушки нервно проверяют, все ли так хорошо, как ей казалось раньше, когда в доме не было посторонних.
Пальцы с овальными ногтями, похожими на капли крови, терли и мяли пухлые подушечки, опережая друг друга, взбирались между ягодицами и по очереди жалили бедненькое колечко.
Это была их игра, игра, которой они предавались в любое время, но сейчас она была для него, а ему казалось, что игра слишком жестока, потому что явственно доносились приглушенные постанывания девушки.
Ему вдруг захотелось крови, и он нагнулся и попробовал слизнуть живые капли.
Это были ее пальцы, и он лизал и целовал их, иногда промахиваясь и прикасаясь губами к тонкой коже между расщелиной и колечком. Он был принят в игру.
Постепенно ему становилось все труднее и труднее успевать за очумевшими ноготками. Их пляска сменилась непредсказуемой мельтешней.
Распаляя себя, девушка извивалась всем телом и только иногда оглядывалась через плечо, чтобы встретиться помутневшим взглядом с широко открытыми глазами Берни.
Внезапно она глухо вскрикнула и замерла, прогнувшись так сильно, что он испугался, как бы у нее не лопнул позвоночник.
Не зная наверняка, не явился ли он сам причиной этой резкой паузы, Берни невольно отпрянул и посмотрел на девушку уже с безопасной высоты дивана.
Она стояла у него в ногах на четвереньках, по-прежнему спиной к нему, и напоминала большую белую кошку, которой добрый хозяин поставил блюдце со сливками и которая лакает из него прямо с пола, содрогаясь от наслаждения.
Обе дырочки взволнованно дышали. Наклонившись, он мог бы дотронуться до любой из них пальцем. Но он не сделал этого. У него не осталось на это времени.
Стефания повернулась на коленях.
По ее разрумянившемуся лицу было отчетливо видно, что она только что пережила сильное потрясение. Движения ее сделались вялыми, когда она вытягивала вперед руки и клала ладони на колени мужчины, призывая его ощутить ее близость.
– Я хочу тебя… – пробормотала она. – Ты не представляешь, как я хочу тебя…
Берни наивно думал, что представляет. Ему все еще казалось, что это есть не что иное, как отлично вызубренная роль, игра, способ удовлетворять свои болезненные инстинкты. У него было недостаточно опыта для того, чтобы судить о чувствах женщины без ложной здравости. Не умел он прислушиваться и к себе.
– Встань, – попросила она.
Было уже очень поздно. Он не хотел даже смотреть на часы.
Когда он поднялся на ноги и остановился над ней, нагой и коленопреклоненной, Стефания осторожно ухватилась пальцами за его ремень.
Она перехватила недоуменный взгляд и спросила:
– Можно?
Сверху он видел белые пятки туфель, ободки ее ягодиц, каштановую макушку и крепкие яблочки грудей между оживившихся локтей.
Она не без труда расстегнула ремень и принялась за пуговицы.
