Военная обстановка тяжелая, идут ожесточенные бои. Злые языки поговаривают, что блокаду в ближайшее время прорвать не удастся, поэтому нельзя лениться: кто знает, что уготовано нам следующей зимой? Впрочем, о ней – ни слова… Меня сейчас больше волнует сохранность урожая (само собой, если он будет). Вчера увидела в магазине брошюры с различными рецептами: овощной суп, запеканки, котлеты, фруктовый кисель, компот, зефир – эти названия звучат эхом из далекого счастливого детства. В них же рассказывалось о заготовке впрок не только корнеплодов и их ботвы, но и дикорастущих трав. Мы с дядей Петей досконально изучили бесценный материал, то и дело предаваясь мечтам о тех временах, когда биточки будут не из лебеды, а из рыбы или овощей, котлеты – не из свекольной ботвы, а из мяса, пюре – не из крапивы и щавеля, а из молодой рассыпчатой картошки…
Дядю Петю комиссовали по здоровью еще в середине апреле. Андрей, его корректор, настоял на медицинском осмотре, после которого главврач написал в военном билете: негоден. Пётр Петрович вернулся домой подавленным. На следующий день молча куда‑то ушел. В городе тогда было очень неспокойно, и я не находила себе места от страха за его жизнь. Когда же он наконец вернулся, то сообщил, что снова устроился на завод для слепых и записался в оркестр к товарищу Скоробогатову. «Не могу сидеть сложа руки, – сказал, – особенно сейчас, когда каждый человек на счету».
Забавный он. Сердце у него доброе и отзывчивое. С его возвращением моя жизнь начала постепенно налаживаться. Мы ходим с ним на семинары по истории, в Театр музыкальной комедии. Сегодня мы бродили по залам Эрмитажа, где экскурсовод, глядя на пустые рамы, рисовал словами картины, описывая их в мельчайших подробностях. А завтра после работы нас ждет зоосад.
Безусловно, культурная жизнь текла и до него, не умолкая ни на миг даже в самые мрачные и суровые времена. Вот только… после смерти родных моя жизнь погрузилась в беспросветную тьму. Пётр Петрович стал самым первым, робким лучом, осветившим выжженное поле моей души. Я не ожидала, что кто‑то сумеет пробиться сквозь броню горя, которую я воздвигла вокруг себя, отгородившись ото всех.
Он не развлекал меня, не говорил банальных слов утешения. Иногда просто молча сидел на стуле на кухне, пока я ела, но чаще рассказывал истории, не спрашивая, хочу ли я слышать их. Дядя Петя просто был рядом и делал то, что нужно было делать, без лишних слов и ненужных вопросов. Его тихая уверенность согревала меня изнутри. Он не пытался заменить мне утрату, но помог научиться жить с ней дальше. Пётр Петрович оказался той маленькой негасимой свечой, которая не дала моей душе окончательно погрузиться во тьму. И за это я благодарна ему до скончания моих дней.
Пусть же у всех обездоленных, лишенных родных и близких, найдется такой ангел-хранитель, бывший апостол блокадного неба, человек, способный разделить последний кусок хлеба, отдать последнюю надежду, согреть замерзшую душу теплом своего сердца».
Теплый ветер играл с молодой листвой, а редкие голоса птиц едва нарушали лесную тишину. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны, рисовало на земле причудливые узоры. В этом умиротворении природы казалось немыслимым, что где‑то невдалеке бушует война и погибают люди, что позади измученный, но непокоренный город, населенный народом с несгибаемой волей.
Внезапно по тропинке, идущей вдоль леса, возникла процессия из четырех человек. Двое мужчин в летней униформе, темных очках и с тросточками шли впереди, задавая темп. Следом – солдат с автоматом, настороженно оглядывавшийся по сторонам. Замыкала шествие девушка в выцветшей гимнастерке и юбке цвета хаки, с трикотажным беретом на голове. Она то и дело поглядывала на израненные стволы вековых сосен и солнечные блики, пробивающиеся сквозь листву.
– Пётр Петрович, Иван Филимонович, мы почти пришли, – окликнул товарищей парнишка, нагоняя бывших слухачей. – Теперь направо, и мы на месте. Следуйте за мной! Только осторожно, тут корни… Зинаида, не могли бы вы помочь?
– Конечно, конечно, – беря под руку дядю Петю, отозвалась она.
Наконец извилистая тропинка привела их к небольшой поляне со свежими могилами. Воздух здесь казался тяжелым, а тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и карканьем ворон, давила на плечи.
– Мы пришли… они здесь, – опустив голову, произнес Андрей.
Бывшие слухачи встали как вкопанные. В памяти отчетливо всплыл тот день, когда, стоя на посту, они делились мечтами о будущем.
– Помните, Иван Филимонович, о чем мечтал Павел? Как хотел вернуться в родную деревню и сразу жениться? Он еще и нас звал на свадьбу. А Аркадий тогда оборвал его, сказав, что глупо мечтать, пока идет война.
– Как же не помнить, разумеется, помню. Я еще тогда пообещал ему сыграть на его свадьбе, – молвил Иван Филимонович. – Как забудешь, что он меня собой прикрыл? Такое до смерти помнить буду…
– Надеюсь, что Аркадий Артемьевич сейчас с женой и дочкой, – тихо произнес Андрей.
– Ты веришь в загробную жизнь? – поинтересовался товарищ Скоробогатов.