Весна пришла в измученный Ленинград только в последних числах апреля. Сначала робко, словно боясь поверить в собственную силу, пробились сквозь серую кору земли первые хрупкие ростки травы. Воздух, пропахший гарью, порохом и сыростью, наполнился тонким ароматом талой земли. Люди, измученные голодом и холодом блокадной зимы, выходили на улицы, словно пробуждаясь от долгого кошмарного сна. На их изможденных лицах проступала робкая надежда, отражение солнечного света, блуждавшего в небе. Они сидели на скамейках, подставляя лица теплым лучам, и молчали, словно боялись спугнуть хрупкое чудо весны. И хотя на улицах были видны следы войны, а голод и лишения не отступили окончательно, тем не менее город оживал, постепенно возвращаясь к жизни.
– Чем планируете заняться, Пётр Петрович? – поинтересовался прихрамывающий мужчина.
Двое мужчин в военной форме и темных очках неторопливо двигались по Невскому проспекту, осторожно постукивая тросточками по мостовой.
– Хочу вернуться на фронт после отпуска, правда, здоровье уже не то. Ночные дежурства на морозе изрядно подточили меня, но я не жалуюсь. Андрей беспокоится обо мне больше, чем я сам, настаивает, чтобы я прошел медкомиссию. Зачем? Я и так догадываюсь о том, что мне скажут: негоден к строевой. Нет, не хочу. Если мой слух еще нужен нашей ПВО, то, стало быть, буду терпеть… А вы? Чем займетесь после госпиталя? Слышал, что вас отправили на скамейку запасных?
– Образно, ничего не скажешь, – засмеялся товарищ Скоробогатов.
– Раньше… до травмы, я очень любил ходить с отцом на футбол. Теперь могу лишь слушать игру по радио и представлять.
– У каждого своя судьба, Пётр Петрович.
– Вы правы, Иван Филимонович, – согласился с ним товарищ Борейков.
Мужчины молча шли по изрытому тротуару, погруженные в свои размышления.
– Так вы не сказали, чем планируете заняться? – прервал затянувшуюся паузу слухач.
– Пока не закончилась война, буду помогать на заводе, а в свободное время организую новый оркестр… Так что, если вас все же комиссуют, буду рад нашей новой встрече.
– Спасибо, Иван Филимонович, и благодарю, что встретили меня сегодня.
– Совершенно не за что. Может, ко мне? Мои соседи уехали еще до блокады, а ключ оставили мне. Поэтому вам будет где остановиться. Соглашайтесь! Поживете, восстановите силы.
– Не хочу показаться невежливым, но позвольте мне отказаться, – смущенно произнес Пётр Петрович. – Мне бы домой… меня ждут. Наверное…
– Но вы даже не знаете, цел ваш дом или нет, – возразил Скоробогатов.
– Тогда самое время узнать.
– Ну, как знаете. В любом случае мои двери открыты для вас всегда, – проговорил бывший слухач, потрепав по плечу товарища. – До встречи!
На сердце Петра Петровича лежал камень. Тщетно силился он отогнать навязчивые предчувствия, но тоскливая тревога, словно тень, росла с каждым шагом. Встретит ли он свой дом уцелевшим? Что сталось с соседями? Пережили ли они лютую зиму? Выдержали? Устояли?
– Простите, – обратился незрячий к донесшимся голосам, – не подскажете, далеко ли до Суворовского проспекта? Город так изменился… потерял привычные ориентиры.
– Вы хотели сказать: Советского?[39] Да вы почти пришли, – услышал он в ответ. – Еще метров пятьдесят, и вы на месте. А какой дом вам нужен? Может, мы поможем?
– Я… там жил когда‑то на этой улице, в доме 40, – смущенно отозвался Пётр Петрович.
– Давайте мы проводим вас, – предложили девушки. – Вам же трудно.
– Нет-нет, – поспешно проговорил мужчина. – Все в порядке. Я сам.
– Но вы же… – замялись девушки.
– Да, я слепой. Но это не имеет значения.
– Простите…
Ускорив шаг, насколько позволяли ему силы и здоровье, Пётр Петрович устремился вперед. Осторожно выбирая путь среди обломков кирпича и сохранившегося кое-где снега, слухач вскоре добрался до своего дома.
– Извините, я правильно пришел? – спросил Борейков у прохожего. – Это Суворовский проспект, дом 40? Я не ошибся?
Сердце сжалось от мучительного ожидания. Он жаждал услышать подтверждение, но в то же время страшился, что дома больше нет.
– Да, все верно, солдатик, – подтвердил хриплый стариковский голос. – Только иди осторожно, еще не расчищено перед подъездом, не споткнись… Ай, да давай руку.
– Нет-нет, я сам.
– Сам-сам, – передразнил незнакомец. – Отставить, рядовой. Перед тобой, между прочим, комвзвода, хоть и в отставке. Отвоевал свое еще во время гражданской войны. Хорошо помню, как сейчас, как брали Владивосток – последний оплот белогвардейцев. А сейчас не нужен – старик, говорят. Ну да, старый. Но опыт-то никуда не делся! Вот тебя же взяли? А у тебя глаз нет. А меня… Эх! Так что отставить разговоры.
– Есть отставить разговоры, – улыбнулся Пётр Петрович, позволяя бывшему вояке взять себя под руку.
Доведя слухача до нужного подъезда, старик остановился.
– Вот мы и на месте… Солдатик, если не секрет, а что ты делаешь на фронте? Или ранение такое, поэтому и ослеп?
– Я давно уже незрячий, – ответил Пётр Петрович.
– Тогда ж…
– Я слушаю небо, отец. Пытаюсь услышать врага раньше, чем он дотянет до города.