— Елки зеленые, — присвистнул один из делегации — Вова Сокол из Липецка. — А зачем мы сюда пришли? И телки убитые, смотреть на них не хочется. Чистое кидалово. Все ты, Карлович, заморочил нам голову.
— А при чем тут я, — огрызнулся Конрад Карлович. — Вас сюда никто насильно не тянул.
— Сейчас не время споров, господа, — сказал Семаго. — Сейчас время мужественных решений. Конечно, никакого шампанского для этих мразей мы приобретать не будем. Более того, имеет смысл покинуть заведение. Но глупо уходить без наших законных ста франков за вход. Бонапартисты не заслужили этих сумм.
— Не получится, — качнул головой Эдик. — Что упало, то пропало. Если вы начнете требовать, они позовут полицию, а полиция у них своя, и мы сильно рискуем оказаться в кутузке.
— Оказаться целой группой в полиции совсем не страшно. Это уже, я бы сказал, политический факт. Лишние статьи в газетах нам не помешают. Таким образом, ни в одном варианте мы не проигрываем — либо возвращаем деньги, либо получаем рекламой: делегация партии арестована в Париже, угадывается рука спецслужб.
— Может, черт с ней, с этой соткой, — сказал Вова Сокол, которому, видимо, не хотелось лишний раз вступать в неприятный контакт с правоохранительными органами.
— Нет, это дело принципа, — решительно произнес командор.
После этих слов была призвана мамаша, с которой состоялось бурное объяснение. Тут следует обратить внимание на одну деталь — Семаго весьма сносно говорил по-французски, что, конечно, давало ему в Париже большие преимущества. Об истоках своих познаний в области французского Вольфрамович говорил так:
— Три года разведшколы. По заданию Центра я должен был прыгнуть с парашютом в предместьях Женевы, закопать парашют в лесу и устроиться на работу в Красный Крест. Однако на тренировках повредил ногу и был комиссован.
Мамаша была изумлена тем прессингом, который оказал на нее энергичный франкоговорящий иностранец. Да и вся группа, хотя и ругалась на неизвестном ей языке, выглядела довольно угрожающе. Впрочем, мамаша оказалась тертая и стойкая.
— Вы не имеете права, — кричал Семаго. — На входе написано: живой половой акт. Но акта не было. Это обман. Верните наши деньги. Конрад Карлович, вы видели акт?
— Нет, — рыкнул Карлович.
— Вот видите, нет. Конрад Карлович двадцать лет не видел акт. Посмотрите, он уже седой старик. Он пришел специально посмотреть на акт. Только ради этого. И вы обманули его.
— Я очень сожалею, господа, но в нашем заведении есть определенные правила, — спокойно отвечала мамаша.
— Нет такого правила обманывать клиентов. Мы не спали ночи, мы копили деньги, мы хотели встречи с высоким искусством, а нас просто щелкнули по носу.
— Но, мсье, вы же видели замечательный танец. В стоимость входит также бесплатный напиток.
— Это разведенный сок. Такие напитки готовила тетя Таня из нашего школьного буфета.
— Напрасно, — вдруг забормотал Эдик. — Сейчас она вызовет полицию. Неужели вы не понимаете, все права на ее стороне.
— Нет, все права на моей стороне! — заорал Семаго так, что аж вены надулись на шее. Он вошел в раж. Никто не был способен остановить его в такие мгновения. У мамаши задрожала челюсть.
— Пропали, — шепотом констатировал Эдик.
И именно в этот момент великий комбинатор выбросил свой козырь.
— Ширак — мой друг. Только вчера он говорил мне: «Володя, ты можешь чувствовать себя как дома. Это твой город». Я расскажу Жаку, как обманывают в этом городе его лучших друзей, как Конрад Карлович не увидел акта. Принесите мне телефон. Что ты стоишь, курва, дай мне телефон, я позвоню Жаку.
Вольфрамович кинулся к телефонной трубке, которая лежала на стойке маленького бара. Он вытащил визитку чиновника из парижской мэрии и легко набрал его домашний телефон.
— Алло, привет. Это Володя из Консервативной партии России. Не успели выйти из здания мэрии, как сразу неприятности. Решили зайти в одну тут контору… посмотреть на половой акт. Да-да, на половой акт. Не удивляйся… Мы же семьдесят лет не видели настоящего акта. Войны, революции, ГУЛАГ, ты же понимаешь. Вся жизнь на тачанке. Но нас обманули. Мы отдали двести франков с человека за какой-то разведенный сок.
— Сто франков, — поправила мадам.
— Мы остались без копейки денег. Прошу завтра же утром доложить мэру. Демократия в России в опасности. Что вы смотрите на меня, как солдат на вошь, — состроил Семаго рожу мамаше. — Немедленно возьмите трубку, поговорите с представителем власти.
Он всучил мамаше трубку, и та имела довольно длинную и неприятную для себя беседу. Судя по долетавшим репликам, мамаша вела себя уверенно и чувствовала свою правоту. Но, видимо, ей объяснили международные последствия инцидента. Бледная, разъяренная, она сдалась. Деньги отдавались медленно, очень медленно. По франку, по сантиму. Но Семаго не торопился. Он подсчитывал каждую монетку и бережно клал в карман. В финале операции он сказал мамаше:
— Мы могли бы обратиться в суд, и суд был бы на нашей стороне. Но как достойные люди мы предпочли мирный путь. Счастливых сновидений!