— Вы устали, — сказал однажды Вольфрамович своим соратникам. — Какие-то бледные, вялые. Нужна встряска, нужны эмоции. Предлагаю в субботу съездить на охоту. Там поговорим о вечном, о том, как будем жить дальше.
В субботу на охоту поехали все, сообразив, что пропускать такое мероприятие опасно для карьеры. Для разнообразия взяли девиц, которые вырядились в вечерние платья и черные колготки. За машинами с начальством и микроавтобусом с девками следовали омоновцы с автоматами, несколькими ящиками водки и закуской. Шумная процессия, переливаясь трелями спецсигналов и цветомузыкой мигалок, подъехала на подготовленную точку, где специально обученные люди уже жарили шашлыки.
Присели поесть на природе. Разговоров почти не вели, в воздухе висело напряжение. Ждали слова вождя, но он молчал.
Обстановку неожиданно разрядил Конрад Карлович.
— Шалавы, — закричал он на девок, — вы съели всю закуску. Огурчиков совсем не осталось. Колбасы тоже… А у нас водки еще целый вагон. Что мы должны делать? Водителей за сто километров посылать?
Девушки испуганно молчали. Мужики улыбались, думая, что это шутка. Но Карлович совсем не шутил.
— В следующий раз вас не возьмем, — возмущался он, — других возьмем, которые жрут меньше. Голову же надо иметь на плечах. Видите, у людей водки полно. Чем они будут заедать?
Изрядно накушавшись, охотники стали подбрасывать пустые бутылки и стрелять в них из автоматов. Омоновцы подносили свежие рожки с патронами. Надо полагать, что лесное зверье во время салюта разбежалось в разные стороны. После того как выстрелы стихли, вождь выступил с неожиданным заявлением:
— Нам надо развиваться. Иначе мы протухнем. Я принял решение баллотироваться в Госдуму. И не просто баллотироваться. Мы должны иметь свою фракцию.
У Александра Михайловича Чеховского кусок мяса вывалился изо рта.
— Зачем нам в Думу? Мы проиграем. До выборов осталось всего ничего… четыре месяца. Мы не успеем.
— Четыре месяца — это очень много, — сказал вождь. — Гагарин за сто минут облетел Землю.
— При чем тут Гагарин… — возразил Александр Михайлович. — Мы еще здесь, в Черных Грязях, не обжились как следует и уже сразу куда-то…
— Да успеешь ты еще наворовать на своем элеваторе. Куда он денется, — вставил Конрад Карлович.
— Я не ворую на элеваторе. Я поднимаю там производство. Там до моего прихода были грязь и запустение, — занервничал Чеховский, — это вам бандиты деньги носят.
— Мне… — зарычал Конрад Карлович, — это кто же бандит? Кто? Скажи, кто?
— Осман, — закричал Чеховский.
— Осман не бандит, он коммерсант. Почему ты считаешь его бандитом? Он в тюрьме не сидел.
— При чем тут тюрьма! Все про него знают.
— Тише, уважаемые члены парткома, — с удовольствием произнес вождь. — Сейчас не время разногласий, сейчас наступает время упорной, самоотверженной работы. Работы на износ, до потери сознания. Желательно со смертельным исходом. Пышные похороны нам потребуются обязательно. Плачущая вдова, товарищи, присягающие на верность, траурная музыка — все это сильно влияет на избирателей. Но это позже. Будем действовать по плану. По моему плану.
В Москве в холл пятизвездочной гостиницы вождь зашел походкой человека, только что обналичившего свой первый миллион. За ним семенила куча соратников. Вождь шел на свою пресс-конференцию, где должен был рассказать о планах консерваторов по захвату парламента. Неожиданно Вольфрамович остановил свое победоносное движение и обратил взор куда-то вбок. Тусовка остановилась и тоже посмотрела вбок.
— Какая удача, — сказал Вольфрамович. — Узнаете клиента? Сам бог посылает его нам.
В холле за столиком в кафе сидел Кислярский с дамой, вернее с молодой девчонкой. Кислярский одной рукой ел клубнику со сливками, другой — гладил подругу по ноге и сладко, мерзавец, улыбался. Шеф с сопровождением резко приблизился к столику.
— Здравствуйте, товарищ. Как бизнес? Продолжаете обманывать честных тружеников? — сказал вождь.
Кислярский выронил чайную ложку, с помощью которой он управлялся с клубникой.
— Здравствуйте, — тихо ответил он. — Я теперь в Москве… Я живу здесь.
— Понятно. Наворовали денег у трудового народа, теперь можно и в Москву. Вести сытую, спокойную жизнь. А глаза голодных детей, которых вы объегорили, не снятся по ночам?
— Каких детей? — отозвался Кислярский. — Я не знаю, о чем вы говорите.
— Он еще не знает, о чем мы говорим? Учтите, у нас длинные руки. Девушка, — обратился Семаго к спутнице Кислярского, лицо которой в продолжение всего разговора излучало тревогу, — будьте осторожнее, этот человек готов на все.