Надев шляпу, держа «евразийскую трость» с изогнутой ручкой, с висящим на поясе треугольником (музыкальным инструментом) Бойс вступал в сложное взаимодействие с животным. Оно основывалось на циклическом и фиксированном перемещении – подобии танца, ритм, продолжительность и, отчасти, выбор движений которого варьировались в зависимости от реакции койота. Этот перформанс, проходивший каждый день со вторника по воскресенье 21–25 мая в течение всего времени работы галереи, стал одной из самых известных работ немецкого художника или даже самой известной. Она представляла собой синтез его почти пророческих позиций в отношении мира природы и эмблемой ее возможного восстановления. Или, скорее, была реконструкцией утраченного равновесия между Евразией и Америкой, между белым человеком и краснокожим, настоящей и прошлой цивилизациями, между которыми туго натянута нить травмы, полученной вследствие насилия и геноцида коренного населения Америки. После отведенных для перформанса дней и прощания с койотом Бойс снова завернулся в фетр и на машине скорой помощи отправился обратно в аэропорт, не сделав буквально ни шага на американскую землю и не «взаимодействуя» ни с чем и ни с кем, кроме животного.
Это выступление было увековечено в фильме[262] и в знаменитой серии фотографий Кэролайн Тисдалл, которая также является автором основного критического эссе о данной работе[263]. Красивые и насыщенные черно-белые кадры демонстрируют бесчисленные моменты вынужденного сосуществования художника и животного. Некоторые из них – очень личные, например, эпизод, где они вместе смотрят в окно. Другие – более тревожные, в частности, нападение койота на Бойса, завернутого в фетр, который животное хватает зубами и разрывает в клочья. Отдельные кадры запечатлели символический «обмен» между художником и хищником, когда тот лежал на фетровой ткани, в то время как Бойс устроил себе постель на соломе.
Радикальный характер работы
Но затем, с приходом «белых», все изменилось: презрение взяло верх над признанием, истребление – над уважением. Судьба койота не сильно отличалась от участи туземцев. И именно поэтому животное стало таким важным, даже ключевым в глазах Бойса. Быть заключенным в клетке с ним, не имея контакта с «остальным» американским и нью-йоркским миром, означало считать его единственно возможным субъектом беседы, участником терапевтического «обмена» между Америкой и Евразией. Цель такого взаимодействия – «вылечить травму» и восстановить творческий потенциал, влияя на направление общественного развития в демократическом и либертарианском смысле. Однако для этого и сам Бойс должен был стать своего рода архетипом, «параллельной силой» Запада, душой своей группы[264]. «Это эволюционная диаграмма, – пишет Кэролайн Тисдалл, – исповедание веры в способность человечества выйти из сегодняшнего кризиса, порожденного позитивистской, материалистической и механистической мыслью Запада, и развиваться в направлении к более высокой ступени»[265]. Экологическое и культурное «вытеснение» койота, согласно Бойсу, является симптомом американской «болезни», вызванной неспособностью разрешить травму геноцида, на которой построена современная Америка: «Я думаю, что коснулся психологически самой слабой точки всей системы американских энергий – травмы конфликта американца с индейцем, белокожего с краснокожим»[266]. Чтобы «вылечить» болезнь, необходимо вернуть койота, уважать это животное и возродить его возвышенные духовные и магические свойства. Только таким образом парализованный поток энергии, порождающий общественной патологии, сможет снова течь свободно, изменяя ход истории Америки, а вместе с ней и всего мира.
