– Нам оказана честь, – заметил Эдуард язвительно. – Встаньте! – обратился он к воинам позади себя. – Мы же не хотим, чтобы кардинал подумал, будто мы кланяемся ему.
– Он бы не возражал, – проворчал граф Уорик.
Кардинал натянул поводья своей кобылы. Сбруя лошади была из красной кожи с серебряной отделкой, чепрак – алый с золотой бахромой, а луки седла окаймлены золотом. Даже стремена были золотыми. Талейран из Перигора был богатейшим церковником во всей Франции. Будучи рожден в знатной семье, он никогда не принимал близко к сердцу проповедь о бедности. Однако, подъехав к ожидающему его принцу, кардинал почтительно склонился в седле.
– Ваше высочество, – приветствовал он Эдуарда.
– Ваше высокопреосвященство, – отозвался принц.
Талейран покосился на лучников и латников, те смотрели на него – высокого человека с узким лицом и надменным взглядом карих глаз. Прелат наклонился и похлопал кобылу по холке рукой в красной перчатке, поверх которой был надет широкий золотой перстень с рубином, отбрасывающим яркие блики.
– Ваше высочество, – повторил он. – Я прибыл к вам с убедительной просьбой.
Принц пожал плечами, но ничего не ответил.
Кардинал Талейран воззрился на небо, как бы ища вдохновения, а когда опустил взгляд на принца, в глазах у него стояли слезы. Он простер руки:
– Умоляю, сир, выслушайте меня! Прошу, услышьте мои слова!
Он посмотрел туда, где солнце прожигало себе путь сквозь тонкую завесу облаков, – чтобы глаза увлажнились, подумал Томас.
– Сейчас не время для проповедей! – резко бросил принц. – Говорите, зачем пришли. И говорите быстро.
От такого приема кардинал вздрогнул, но потом снова напустил на себя скорбный вид и, пристально глядя принцу в глаза, объявил, что битва станет греховной растратой человеческих жизней.
– Сотни людей погибнут, сир, сотни! Они умрут вдали от своих домов и будут погребены в неосвященной земле. Неужели вы забрались так далеко, чтобы обрести неглубокую могилу во Франции? Ибо вы в опасности, ваше высочество, в смертельной опасности! Могучая армия Франции совсем близко и превосходит вас числом! Она сокрушит вас, и я умоляю вас, сир, умоляю позволить мне задать еще один вопрос. Зачем идти на битву? Зачем умирать ради гордыни? Обещаю вам, сир, именем распятого Христа и милосердной Девы, что сделаю все от меня зависящее, чтобы удовлетворить ваши пожелания! Я говорю от имени Церкви, от имени его святейшества, от имени самого Христа, которые не хотят, чтобы здесь гибли люди. Давайте все обсудим, сир. Сядем и поразмыслим вместе. Сегодня воскресенье, неподобающий для кровопролития день; это день для переговоров людей доброй воли. Во имя Христа живого, сир, об этом я умоляю вас!
Принц молчал. По рядам англичан прошел шепот – воины передавали слова кардинала. Эдуард поднял руку, призывая к тишине, потом просто какое-то время, показавшееся вечностью, смотрел на прелата. Затем пожал плечами:
– Вы говорите от имени Франции, ваше высокопреосвященство?
– Нет, сир. Я говорю от имени Церкви и святого отца. Папа жаждет мира, я готов поклясться в этом именем Христовым! Он возложил на меня долг предотвратить кровопролитие, покончить с этой бессмысленной войной и заключить мир.
– А будут ли наши враги соблюдать перемирие сегодня?
– Король Иоанн это пообещал, – заявил Талейран. – Он дал обет посвятить этот день Церкви – в благочестивой надежде, что мы сумеем выковать вечный мир.
Принц кивнул, затем на некоторое время снова погрузился в молчание. Облака в вышине уплыли прочь и открыли солнце, засиявшее на голубом небе, обещая теплый день.
– Я согласен соблюдать сегодня перемирие, – проговорил наконец Эдуард. – И отправлю своих представителей все с вами обсудить. Переговоры можно провести вон там. – Он указал на место, где у подножия холма ждали остальные церковники. – Но перемирие распространяется только на этот день, – добавил принц.
– Тогда я объявляю этот день Божьим миром, – высокопарно заявил Талейран.
Последовала неловкая пауза, словно кардинал чувствовал, что ему следует сказать еще что-то, но затем он просто кивнул принцу, развернул кобылу и погнал ее вниз по залитому солнцем склону.
А принц издал глубокий вздох облегчения.
– Божий мир! – хмыкнул сэр Реджинальд Кобхэм.
– Французы будут его соблюдать? – спросил Томас.
– Еще как будут. Они бы не возражали, если бы он продлился всю следующую неделю, – проворчал старый воин. – Ублюдкам это пришлось бы по душе.
Он ударил в бока лошадь, направив ее вниз по склону, в сторону реки Миоссон. Туман растаял под сентябрьским солнцем, поэтому Томас мог рассмотреть реку, петляющую по долине. Речка была небольшой, футов тридцать в самом широком месте, но, спустившись за сэром Реджинальдом по крутому склону, лучник обратил внимание, что пойма ее заболочена, а это наводило на мысль о частых разливах.
– Они бы предпочли, чтобы мы торчали здесь, – бубнил Кобхэм, – и истощали свои припасы. А потом мы станем терпеть голод, жажду и ослабеем. Это уже происходит: есть нечего, воды на холме нет и численный перевес у врага.
– При Креси нас тоже было меньше, – возразил Томас.
