— Ты уверена? Еще раз проверь! — успокаивала ее я, вспоминая, брала ли я деньги из кассы. Нет, я оплачивала картой. Значит… В голове нарисовалась картина вчерашнего вечера, когда Энцо стоял у кассы.
— Уже три раза проверяла! — она часто заморгала, будто ей в глаз попала соринка.
— У Антонио спросила? — тихо спросила я, размышляя, стоит ли мне выдавать мужа.
— Он же никогда к кассе не подходит, — удивилась Лея моему вопросу. Бабушка учила меня не обсуждать личную жизнь с подчиненными, но сейчас я не понимала, где была граница между работой и личной жизнью и какую позицию мне занять:
— Может, кто-то из посетителей? — я состроила увлеченную гримасу и принялась перебирать старые бумаги с заказами для поставщиков.
— Я не отлучаюсь, пока в зале кто-то есть, — напряжено отпарировала Лея.
— Скажи, а Энцо сюда при тебе заходил? — я отложила бумаги, оперлась на кассовый аппарат.
— Так не было его эти дни, — ответила она так, будто бросала мне вызов.
Как не было, если я своими глазами его видела? Выходит, он пошел сюда, когда Леи с Антонио здесь уже не было. Но на что ему могли понадобиться деньги? Он ведь мог меня предупредить. Что у него случилось? Что-то с матерью? Я гнала от себя подозрения, вспоминая супружескую клятву: “…в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас” Ведь она стал для меня девизом семейной жизни с тех пор, как мы поженились. Если мне понадобилась пауза, это не значит, что я отказала бы ему в помощи.
— Какая же я глупая! Совсем забыла! Вчера вечером позвонил молочник Энцо. И вот, их взяла я, — из кухни до меня долетел запах подгоревшего молока и я пошла на него, чувствуя на себе взгляд Леи. Даже не хочу знать, о чем она сейчас думает. В конце концов, актрисы из меня не вышло, как и защитницы собственного мужа.
Я посмотрела в окно. У дороги, соединяющей нашу кондитерскую с площадью Святого Франческо, я заметила девушку в цветастой юбке. Она пыталась согреть окоченевшие пальцы собственным дыханием и приплясывала от холода около жестяной банки. Воспользовавшись случаем, что в кондитерской никого не было, я сделала кофе в бумажном стаканчике и пошла к выходу.
— Ты куда, Ассоль? — обернулась на меня Лея, которая расставляла по полкам желто-коричневые упаковки с глазированными каштанами.
— Пойду угощу ее горячим. Бедолага! — я кивнула на девушку.
— Ааа, смотри осторожно. Она ведь ненормальная. Давненько ее здесь не было видно, — Лея живо вытирала пыль с полок и ставила туда коробки с каштанами.
— Так ты ее знаешь? — поинтересовалась я. Мне казалось странным напряжение Леи.
— Нет, просто не нравится она мне, — с напускным безразличием ответила Лея.
Я вышла из кондитерской и, ежась от холодного ветра, удерживала обеими руками горячий стакан, чтобы согреться. Когда я приблизилась к обладательнице цветастой юбки, та потрескавшимися губами жалобно произнесла:
— Подайте, синьора! — и уставилась, как завороженная на кулон, который много лет назад отважно отвоевала моя подруга Энн.
— Я тебе сегодня уже подавала! — протянула я ей бумажный стакан с напитком, поглаживая другой рукой холодный жемчуг.
Но девушка брать стакан не захотела и более настойчиво повторила, протягивая руку:
— Подайте!
Мой взгляд упал на ее синюшные пальцы, я поставила стакан рядом с металлической банкой у ног и, испытывая жалость к ее виду, порылась в кармане, достала монету и нагнулась, чтобы бросить ее в жестянку, на дне которой лежало несколько евро.
Та изловчилась, схватила кулон, сдернула его вместе с цепочкой и словно газель, рванула в сторону центра.
Я в ступоре смотрела по сторонам, не понимая, что делать и где искать воровку своего семейного счастья.
По возвращении в кондитерскую меня ждало удивительное зрелище. Лея, обвив руками вдавленную в плечи шею Антонио, раскачивалась в такт песенке, которую мурлыкала. Она всячески хотела его вовлечь мужа в свой танец, но муж, напоминавший неуклюжего исхудавшего за зиму медведя, не поддавался и недоуменно бубнил:
— Что это ты задумала?
— Дорогой, мы уже столько не танцевали с тобой. Давай же! — ворковала Лея, вытягивая его руку, словно готовилась увлечь мужа в страстном танго.
Но Антонио явно был не в духе:
— Перестань! А если нас увидят? — ворчал он, освобождаясь из объятий жены.
— Ты мой муж! Как хочу, так и верчу! — игриво щебетала Лея. — Послушай, а давай проведем день Святого Валентина в “Пантерайе” *?
Я была настолько опустошена кражей, что предпочла удалиться со своими переживаниями в туалетную комнату, чтобы не пришлось рассказывать о случившемся. Что я могу изменить? Лишь для одной меня этот простенький кулон с цепочкой — нечто большее, чем просто золотая безделушка.
