Но сейчас мне стало немного не по себе не от этого. Меня больше расстраивало ощущение, что я целиком поедаю любимый торт и его вдруг для меня стало слишком много! Но разве можно заранее пресытиться мечтой, к которой я так долго шла? Времени печалиться у меня больше не было. Мы отлично работали в шесть пар рук и еще половину, ибо Антонио только и успевал приносить с кухни подносы с «красным бархатом», зепполи и другой выпечкой.
Лея уже подбивала выручку:
— Ассоль! Это катастрофа! — тараторила она возбужденно. — За этот день мы заработали столько, сколько обычно получаем за месяц! Если так дальше пойдут дела, тебе вряд не придется продавать кондитерскую. А на Пасху мы придумаем…
Вдруг из уст Леи послышался возглас, похожий на звук сирены. Она быстрым шагом направилась в сторону окна рядом с входной дверью:
— Ах ты чучундра полоумная! Только посмотрите на нее! Будто для тебя окна к празднику драила!
Прислонившись лицом и ладонями к стеклу, на улице стояла Эмма и заглядывала внутрь. Надо ее срочно спасать, иначе Лея убьет ее в ярости! И я заторопилась к ней. Увидев меня, Эмма замычала, схватила мою руку и потянула меня в сторону площади.
— Подожди! Эмма, не могу я сейчас! Да подожди ты! Дай хоть пальто прихвачу.
Несмотря на тревожное мычание Эммы, я освободилась, забежала в кондитерскую, взяла из гардероба пальто, бросила Лее, что скоро буду, и последовала за Эммой.
Я едва поспевала за Эммой, путаясь в юбке платья, пока она без устали тянула меня за собой через центр города. Всю дорогу она что-то мычала, но я ни слова не понимала и уже порядком нервничала. Что там еще могло случиться?
Когда мы прошли мост и вдали показался пустырь, я сообразила, что она ведет меня к тому месту, где стоял белый фургон Алекса.
— Эмма, мы ведь могли на машине сюда быстрее добраться!
Но я не сразу узнала прежний пустырь. Теперь здесь по периметру стояли металлические фонари. К трем из них прикрепили колючую проволоку, на которую четыре клошара цепляли васильки. Леонардо закреплял плафон на четвертом фонаре. Потом он разжег костер, ибо вместе с сумерками в город пришла и зябкая сырость.
— Васильки? — недоумевала я.
— Да, сто шестьдесят! — ответил бородач в розовом пледе, которого на самом деле звали Дарио, и нырнул в коробку за цветком.
Кажется, Леонардо провел эту ночь за чтением дневника. Число сто шестьдесят имело отношение к тем ужасным часам, когда Монтанье подвергал Алекса пыткам. И васильки здесь были очень даже кстати. Они означали не только любовь и верность. В Японии, например, их считают цветами правды жизни, а в Древнем Риме они символизировали служителей неба, посланных на землю, ради того, чтобы проповедовать людям веру.
Это был теперь и наш с Лео символ правды, на который нам предстояло нанизать теперь нашу историю. Он словно почувствовал, что я сейчас думаю о нем, и, когда закончил свою работу с плафоном, вытер руки о бумажную салфетку, приблизился ко мне и звучно поцеловал:
— Привет, красавица! Не удивляйся. Мы готовимся к манифестации в защиту невидимых. Завтра сюда придет мэр с людьми. Некоторые из них хорошо знали деда. Они помогли мне устроить этих бедолаг. — Он поправил манжету рубашки, пригладил слегка взъерошенные волосы. Посредине лба я заметила у него две морщины, которых еще вчера не было. — Спасибо, что помогла мне лучше узнать деда. Я пошел явно не в него.
— Я тоже характером не в свою бабушку, — согласилась я. — Поэтому мы и встретили друг друга!
Тут в наш разговор вмешался Дарио:
— Да, Баббо меня спас, иначе я бы сдох как собака. До последнего дня он заботился о тех, кого не замечают сытые люди.
Второй бомж, худой и беззубый, расправил лепестки на цветке и прибавил:
— У меня часто болела голова, и он водил меня в аптеку. Давление мерить. Баббо дал мне таблетку, делал примочки, когда у меня поднялась температура.
Дарио подошел к костру и, как шаман, поводил над огнем руками:
— Он продавал свою технику на блошином рынке, чтобы отвести меня к специалисту. Мне поставили диагноз лейкемия, и Баббо доставал для меня дорогостоящие препараты. Звал с ним в церковь молиться. Но Богу нет до нас дела, если он забрал единственного человека, который о нас заботился.
Третий клошар, тот, что стоял подальше, поправил олимпийку, поеденную молью, достал серый пластмассовый футляр.
— Видишь мои очки? Это его подарок. Как-то в прошлом году я сказал ему: «Баббо, я так люблю читать, но ни хрена не вижу. А на помойке столько книг можно отыскать! Но где я могу достать очки?» Тогда он куда-то исчез, а вечером надел на меня эти очки. Я был так счастлив! Мы его любили. Он ведь был нам как отец…
Тут его перебил Дарио:
— Я скажу вам кое-что важное. Пару недель назад наш приходской священник дал Баббо ключ от комнаты. Там можно было выпить горячего чаю, принять душ. Так вот, Баббо в тот вечер пошел туда, а обратно не вернулся.
— Вы хотите сказать, что кто-то его выследил? — спросил Леонардо.
