Вокруг разбросаны пестрые одеяла, под ними – матрасы, рядом – большие полиэтиленовые пакеты, набитые какими-то вещами. Этот абсурдный пляжный пейзаж дополняли несколько пар ног. Одни – в драных башмаках, другие – в изношенных до дыр кедах.
По спине пробежал холодок: было немного дико, даже страшно находиться здесь. Но когда я зашла за фургон, то увидела Эмму. Ту самую, которую старик, в котором я все больше узнавала Алекса, так называл. Она сидела на корточках с отсутствующим взглядом, но увидев меня вдруг замычала, показывая на сделанную черным фломастером надпись на фургоне – “Баббо”.
Я прошла дальше, туда, где на задних дверцах висел большой замок, обмотанный черной проволокой, подергала его. Бродяжка уставилась на меня, ревностно наблюдая за каждым моим движением. Когда же я принялась распутывать металлическую нить, девушка подскочила, вцепилась в мою руку, закричала что-то невнятное, не позволяя мне сделать что-либо еще.
Вдалеке послышались возгласы бегущей мне на помощь Энн:
– Эй, ты, дикая кошка! Фасолина, помощь нужна?
Я покачала головой:
– Кажись, дохлый номер. Она все равно не даст мне туда попасть.
Я повернулась к девушке:
– Эмма, мы отвезем тебя к Баббо. Ему очень плохо. Ты ведь хочешь ему помочь?
Она отступила от меня на шаг и пробубнила:
– Б-б-бубо?
Энн эта моя идея не понравилась:
– Фасолина, ты с ума сошла! Бомжиху в моей бмвушке?! Давай лучше я ей руки скручу, а ты внутри все обшаришь.
– Ань, а давай мы тебе руки скрутим! Она же тоже человек. У нее отец, между прочим, при смерти… – не выдержала я, наблюдая за тем, как Эмма вдруг запричитала, схватившись за голову:
– Буббббо!
Подруга недовольно покачала головой и прошла прочь.
Мои руки повисли в воздухе при попытке обнять Эмму. Я не хотела ее пугать.
– Эмма, мы отвезем тебя к папе, – повторила я медленнее, будто передо мной был ребенок. Но она продолжила стоять, как этрусская скульптура “Вечерняя тень”. Блуждали лишь ее глаза.
Сдавшись этому беспокойному рассудку, я пошла догонять Энн, в сторону ее черной БМВ, но совсем скоро услышала шарканье сланцев по асфальту.
Энн брезгливо осмотрела стоявшую перед ней Эмму и открыла перед ней заднюю дверь. Девушка неуклюже плюхнулась на новенькое кожаное сидение и с открытым ртом принялась разглядывать салон машины.
По дороге моя подруга не унималась:
– Вот угораздило же меня таксистом для бродяг работать! – возмущалась она. – Да они вообще в курсе, сколько стоит полчаса моего времени?
Меня такая расстановка сил немного веселила, но я старалась не показывать этого и сдержала смешок.
Когда мы вернулись в клинику, у Энн от раздражения даже припарковаться не получалось. В добавок и Эмма перевозбудилась, стала громко мычать и жестикулировать. Я открыла дверцу и выпустила ее.
– И что это тебе в голову взбрело бомжих сюда водить! – шипела на меня подруга из открытого окна машины. – Что обо мне коллеги Умберто подумают?
Я виновато улыбнулась:
– Энн, прости. Надеюсь, ты меня поймешь. Нам ведь надо с ней как-то подружиться.
– Нам? Вот и дружи с ней! А я вас в машине подожду. Нет, в такси! Для бомжей!
Аня села в машину и демонстративно захлопнула за собой дверцу.
Эмма все это время наблюдала за нами исподлобья. Когда я подошла к ней, недоверчиво попятилась.
– Идем? Ты же к Баббо хотела?
Я уже коснулась ее шершавой ладони с кровавыми заусенцами вокруг ногтей, но она отдернула ее, как ошпаренная. Тогда я пошла вперед по аллее, а Эмма увязалась за мной, громко шаркая по белому гравию сланцами. Перед тем, как войти в палату, где лежал старик, я попросила ее:
– Эмма, пожалуйста, только не долго. Врач будет сердиться. Хорошо?
Я боялась ее спонтанности, неадекватной реакции. Но совсем скоро увидела, как медленными, осторожными движениями она гладит старика.
Девушка нежно касалась его пальцев, лица, трубок, идущих от поддерживающих в нем жизнь устройств.
– Бабби-и-ино, – пробормотала она, потом плюхнулась на пол и припала губами к его руке.
Через несколько минут в дверях показалась медсестра. Я положила ладонь на ее плечо, давая понять, что нам пора уходить. Но Эмма не сразу поднялась. Удаляясь от Алекса, она все еще не спускала с него глаз, будто что-то предчувствуя.
* * *
Всю дорогу девушка продолжала звать отца.
– Ума не приложу, как ее убедить, чтобы она впустила меня туда, – размышляла я вслух.
– Куда? – не поняла Энн.
– В фургон. Похоже, там я смогу найти то, что ищу.
– Фасолина, я тебя там и оставлю, даже такси тебе вызову. Дальше ты уже сама со своими бомжами разбирайся!
– Тоже мне, подруга! – притворилась я обиженной, ибо прекрасно понимала, что ввела Аньку в инородную ее мозгу среду.
Подъехав к пустырю, я выпустила Эмму и последовала за ней в сторону белого фургона. Пока не попаду внутрь, отсюда не уйду!
Я искоса наблюдала за чудной девушкой. Дикий блеск в ее глазах потускнел, она вдруг стала покладистой, даже растерянной.
Мне стало очень ее жаль. Тогда я вспомнила, как она украла у меня цепочку. Я сняла ее со своей шеи, окликнула Эмму и приблизилась к ней. Сначала она отшатнулась, но, увидев заветный кулон с жемчугом, присмирела, прикрыла глаза.