Войдя к себе, Лазоверт щёлкнул бронзовым выключателем и зажёг лампионы. Это жилище нельзя было назвать спартанским. По размеру купе превосходило обычные: здесь помещались огромное мягкое кресло, обтянутое бордовым бархатом, и в тон ему широкий раскладной диван. Уютом веяло от занавесок на окне, наполовину задёрнутых плотной шторой с ламбрекеном и витыми золотыми шнурами. На белой крахмальной скатерти столика, рядом с милой бутоньеркой в вазочке, ждала початая бутылка коньяку —
У входа в купе доктор повесил на плечики в шкафу пальто с барашковым воротником и пиджак. По-врачебному тщательно, со щёткой вымыл руки горячей водой и устроился в кресле. Он плеснул в рюмку
Санитарный поезд непрерывно курсировал между столицей и фронтами. В каждом городе, на каждой станции общительный Пуришкевич не сидел на месте, успевая повстречаться и с солдатами, и с офицерами, и с генералами. Доктор же оставался в поезде и почти не показывался нá люди. Однако Владимир Митрофанович, найдя в Лазоверте благодарного слушателя, коротал с ним долгие перегоны и подробно рассказывал обо всём увиденном и услышанном. Почти не перебивая, доктор внимал быстрой речи своего начальника. Его лаконичные замечания всегда приходились кстати, обычно подтверждали соображения Пуришкевича и поощряли того к новым рассказам.
Так обсудили они замечания генерала Деникина насчёт перемены Верховного главнокомандующего, когда император сместил великого князя Николая Николаевича и сам занял Ставку. Вопреки расхожему мнению, Антон Иванович Деникин считал, что в армии эта перемена не вызвала большого впечатления. Конечно, высшие офицеры поволновались. Был страх за отсутствие военных знаний и опыта у нового Верховного: это могло осложнить и без того непростое положение армии. Опасались, что скажется влияние Распутина. Но когда император назначил начальником штаба опытного и популярного в войсках генерала Алексеева — остальной генералитет успокоился.
Что же касается солдат, то в иерархических тонкостях они не разбирались, а государь император в их представлении всегда был главой армии. Правда, Пуришкевич присовокуплял, что это Распутин с царицей внушили царю опасную мысль — удалить из Ставки Николая Николаевича, отправить его на Кавказ и самому стать Верховным.
Владимир Митрофанович не сомневался: либо Александра Фёдоровна, кровная немка и кузина германского кайзера, — враг России, либо её волю полностью подчинил себе Распутин, действующий по немецкой указке и лезущий в военные дела. Неспроста Николай Николаевич, ещё будучи Верховным, коротко пообещал:
Пуришкевич обсудил с Лазовертом и слова командующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова. Того самого Брусилова, что ещё в начале балканского конфликта пророчил начало мировой войны не позже пятнадцатого года, а в шестнадцатом предпринял фантастически успешную наступательную операцию. В дерзком Брусиловском прорыве особо отличились армии генерала Каледина и старого балетомана генерала Безобразова: они разгромили австро-венгерские войска и заняли Галицию и Буковину.
Потери австрийцев — полтора миллиона человек убитыми, ранеными и пленными — вынудили их перебросить шесть пехотных дивизий с Итальянского фронта. Ещё одиннадцать дивизий перебросили из Франции германцы, и это позволило союзникам России вздохнуть с облегчением. К тому же Румыния, под впечатлением от успехов русских, решилась воевать на стороне Антанты…
…но всё же Брусилов был невесел. Ведь если бы до войны какой-нибудь командир вздумал объяснить своим подчинённым, что главный враг России — немец, который готовит нападение, — этого господина немедленно выгнали бы со службы или даже предали суду. А любого учителя за такие слова просто объявили бы опасным панславистом, ярым революционером и сослали в Туруханский или Нарымский край.
Ещё два с половиной года назад немец был в России всесилен и занимал высокие посты. И даже теперь пополнения, прибывшие из глубинки, совершенно не понимали, какая такая война свалилась им на голову.
