Кто же в мире моторов не слышал имени Адольфа Кегресса?! Пышноусый директор императорского гаража в Царском Селе и личный шофёр государя славился виртуозной скоростной ездой. Он блестяще знал автомобили всех марок и конструкций, которые сам же и усовершенствовал. Заметив восхищённые взгляды солдат, Кегресс приосанился и скрипнул вкусно пахнущей кожаной курткой.
— Ваша задача, — добавил генерал, — срочно подготовить чертежи и техническую документацию для новых разработок господина Кегресса, имеющих военное значение. Маяковский, Брик! Всё остальное — в сторону, сосредоточьтесь на этом. Шкловскому надлежит озаботиться новым автомобилем его величества. Задача ясна?
— Так точно! — вытянувшись во фрунт и вылупив глаза, вразнобой рявкнули литераторы. Ещё Пётр Первый говорил, что
Тремя лучами пронзая Петроград, разбегаются от Адмиралтейства Невский проспект, Вознесенский проспект и между ними Гороховая улица. Невский уходит почти на восток…
…а Вознесенский — на юг; через мосты переваливает заледеневшие Мойку, Екатерининский канал и Фонтанку; превращается в широченный Измайловский проспект и всё так же прямо бежит к Обводному каналу. Здесь город кончается, но начинается Варшавская железная дорога.
За мостом через Обводный канал, прямо против Измайловского проспекта, высится безыскусное вокзальное здание. Ещё полста лет назад, при Александре Втором, отсюда к императорскому дворцу в Гатчине двинулись первые поезда, которые теперь доходили аж до самой Польши. Позади вокзала — припорошенная серым снегом товарная станция. Здесь, в одном из тупиков рядом с новой городской скотобойней, среди бесчисленных путей, змеящихся между депо и пакгаузами, готовился к очередному фронтовому рейду санитарный поезд Красного Креста.
Поезд был создан благодаря энтузиазму депутата Государственной думы Пуришкевича. Владимир Митрофанович расстарался и организовал перворазрядный состав: ещё бы, ведь соревноваться его детищу приходилось с санитарным поездом самой государыни Александры Фёдоровны!
Пуришкевич исхлопотал генеральский чин и щеголял в мундире. Он увлечённо боролся с начальницей склада солдатского белья, женой военного министра Сухомлинова, которая разделяла нелюбовь императрицы к агрессивному депутату. В муравейнике девиц и дам, работавших у Сухомлиновой, состояли многочисленные прапорщики ускоренного выпуска из богатых семейств. Вся эта сытая тыловая сволочь числилась адъютантами для неведомо каких поручений, лоснилась, ходила в защитных френчах и кичилась военной службой, хотя пороху никогда не нюхала и нюхать не собиралась.
Ещё воевал Владимир Митрофанович со свиномордыми чиновниками в Главном управлении российского Красного Креста, где занимались лишь интригами, собственными орденами и писанием бумаг в ущерб живому делу. Ездил с докладами к принцу Александру Петровичу Ольденбургскому. Разоблачал безобразия в санитарном обеспечении солдат на фронтах. Скандалил с ворами-интендантами и вызывал их на дуэль. Добывал противогазовые маски Зелинского для солдат из пополнения; закупал книги, табак и сапоги…
Организацией же работы поезда и поставками медикаментов, особенно от английских и американских союзников, на самом деле ведал главный врач Станислав Лазоверт, сотрудник Международного Красного Креста. Вступая в должность, он сразу препоручил медицинскую практику коллегам из штата поезда и целиком сосредоточился лишь на хозяйственной части.
По всегдашнему обыкновению доктор трудился с самого утра. Для начала он сделал смотр унтер-офицерскому и рядовому составу, санитарам и шофёрам: кто есть, кого нет… От Варшавского вокзала по Измайловскому проспекту в четверть часа можно добежать до Фонтанки. А там — что налево, в Коломне, что направо, у Гороховой — домов свиданий не счесть, и уйма женщин с добрым сердцем. Вот и бегали солдатики: блудливому кобелю семь вёрст не крюк! Приходилось проверять что ни день.
После смотра Лазоверт выслушал доклады врачей и сестёр, потом железнодорожников, инженеров, военных… Подготовка к новому рейду заканчивалась. Только что посетив Румынский фронт, санитарный поезд снова собирался в дорогу.
Доктор обошёл состав изнутри и сделал несколько замечаний. Даже выговаривая кому-то, Лазоверт никогда не повышал голоса — лишь спокойно перекатывал во рту русские слова, тронутые иностранным акцентом. Несмотря на морозец, доктор придирчиво и долго обследовал все вагоны снаружи. Приказал подновить местами надписи на бортах и даже заглянул под днища, не пропустив ни одной колёсной пары. Наконец к облегчению сопровождающих он объявил в инспекции перерыв и с тем вернулся в классный штабной вагон, где за дверцами красного дерева помещались их с Пуришкевичем купе.
