Спрашивал Брусилов своих солдат, почему они воюют, и каждый раз слышал: мол, какой-то там Эрц-Герц-Перц с женой были убиты, а потому австрияки захотели обидеть сербов. Трудно крестьянину запомнить имя австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда… И кто такие сербы — солдаты тоже не знали. И кто такие славяне — ответить не могли. Как же им было понять, почему немцы из-за Сербии вздумали воевать с Россией?! Выходило, что людей ведут на убой по царскому капризу, а это не придавало популярности ни войне, ни государю…
— Раньше надо было думать! — горячился Пуришкевич. — Чем виноват наш крестьянин, что не слыхал о замыслах Германии и вообще не знал такой страны? Только знал, что существуют какие-то немцы, которые обезьяну выдумали, и что зачастую сам губернатор из этих умных и хитрых людей!
— Откуда крестьянину знать, что такое Германия или тем более Австрия, если он о России-то понятия не имеет? — вторил ему Лазоверт.
— Вот-вот, — соглашался Пуришкевич. — Нет у русского человека понятия о великой матушке-России! Знает разве что свой уезд и совсем немного — губернию. Знает, что есть где-то далеко Петербург… пардон, Петроград и Москва, и на этом знакомство с отечеством заканчивается. Как же его защищать? Откуда взяться патриотизму и любви к Родине?
От печки по купе разливалось тепло. Тепло бежало по жилам от
Не так давно, во время японской кампании, генералы потешались над окопной войной. Зато теперь в землю зарылись многомиллионные армии. Российская авиация подкачала: аэропланов было мало, и большинство из них — слабые. Знаменитые «Ильи Муромцы» — воздушные гиганты, на которые возлагали столько надежд, — не оправдали себя, а дирижаблей к началу войны оказалось всего несколько штук, да и то купленных втридорога за границей… Результат, по мнению Брусилова, выглядел печально: Россия фатально отставала от врага в технике, и это отставание могло восполняться только солдатской кровью. Тут не до веселья!
В последнем рейде санитарный поезд завернул в Могилёв: Пуришкевич получил приглашение в Ставку. Со встречи с императором он вернулся мрачнее тучи, кусал губы, и Лазоверту совсем не скоро удалось его разговорить.
Однако постепенно коньяк, сигары и монотонно бегущий ночной пейзаж за окном по пути в Петроград сделали своё дело. Пуришкевич рассказал: пока он в блестящей шумливой толпе великих князей и генералов ждал выхода Верховного, многие из них обращались к нему с просьбой — рассказать императору всю правду, не жалея красок, и открыть глаза на истинное положение дел.
— Трусы! — бушевал подпивший Пуришкевич в купе санитарного поезда, сверкая стёклышками пенсне и вспотевшей лысиной. — Жалкие, презренные себялюбцы и трусы! Они ежедневно видят государя, они имеют к нему доступ… В конце концов, великие князья — его родственники! Это их долг — каждый день говорить ему правду, ибо они в курсе всего того, что творится в стране и на фронтах. Они прекрасно знают, что творят Распутин с императрицей, прикрываясь именем государя и убивая любовь к нему в глазах народа! Знают, но молчат. Получают всё, чего только пожелают — и молчат! Дурманят его сладкой лестью и даже не пытаются оградить от вранья правительства, от всех этих мыльных пузырей! А народ не будет терпеть вечно! Народ встревожен!
На докладе Владимир Митрофанович высказал государю всё, что наболело. И о холере на Румынском фронте. И о полуодетых, полуобутых, полуголодных и плохо вооружённых солдатах. И о бестолочи тыловых и санитарных служб. И о потрясающем размахе воровства в военных ведомствах… Конечно, не удержался Пуришкевич от того, чтобы просить императора выслать Распутина, убрать его от императрицы, а саму её — устранить от государственных дел.
Тон государя вмиг стал холодным. Полученная отповедь потрясла Пуришкевича — хотя неизвестно, на что рассчитывал депутат, рубя в Ставке правду-матку.
— Последняя осталась у меня возможность, — упавшим голосом заключил Владимир Митрофанович, допивая докторский коньяк. — Последний шанс. Если, не тая, сказать обо всём с думской трибуны — многое можно ещё исправить.
Лазоверт считал иначе, однако соображения эти держал при себе. И сейчас, листая журнал в своём купе, прикидывал возможные варианты развития событий. Допив коньяк, он трижды нажал кнопку электрического звонка над столиком и сказал явившемуся буфетчику:
— Подавайте обед. Владимир Митрофанович задерживается — пожалуй, не стоит его ждать.
А когда буфетчик вышел — отложил журнал, прикрыл уставшие глаза, откинулся на спинку кресла и снова погрузился в размышления.
