1916. Война и Мир полностью

Случись, позовут к семье императорской, так отсюда до Царскосельского вокзала с поездами — меньше получаса неспешного ходу. По соседству с вокзалом — плац, ипподром и казармы лейб-гвардейского Семёновского полка. Дома доходные кругом, поблизости — Сенная площадь с многоглавой Успенской церковью и огромным рынком. Рукой подать — безбрежный торговый Апраксин двор. Загородный проспект под боком: упершись в него, заканчивается улица. Невский проспект недалеко…

…а если двинуться по Гороховой в другую сторону, в начало — через Фонтанку, Екатерининский канал и Мойку, где вдоль набережных тянутся особняки, — придёшь прямиком к Адмиралтейству и Зимнему дворцу. Лучшее место для жилья сыскал Григорий Ефимович, по всем статьям лучшее.

Правда, пришлось ему полицию просить, чтобы оградили новую квартиру от газетчиков. Проходу ведь не давали и, как тараканы, в любую щель пролезть норовили! Благо, всё равно филёры ходили за Распутиным и караулили его всюду; вот и нашлось им достойное применение. Теперь и перед домом на Гороховой, и на чёрной лестнице обязательно два-три неприметных господинчика дежурили, зорко примечая и записывая всех входящих-выходящих.

Номер телефона Григорию Ефимовичу тоже пришлось поменять. Прежний-то 64–646 слишком уж стал известен. Мало того, что три шестёрки не давали покою досужим болтунам, так ещё всякий час какая-нибудь сволочь с оскорблениями звонила…

Придерживая рукой ноющий шрам на животе, Распутин вышел из своей комнаты. Здесь, как и в Покровском, носил он обыкновенно крестьянскую поддёвку поверх чесучовой рубахи и шаровары, заправленные в блестящие сапоги.

В столовой на большом кожаном диване против камина сидели его дочери. Летний загар давно сошёл с их широких лиц, и бледность особенно подчёркивала яркие губы. Внимательные глаза тяжело смотрели из-под низко подстриженных чёлок. Увидев отца, девушки поднялись. Их строгие кашемировые платьица едва сдерживали дикую сибирскую мощь молодых тел. Шестнадцатилетняя Варвара выглядела уже почти так же, как Матрёна в свои девятнадцать. Замуж пора, подумал Григорий Ефимович, а вслух спросил, кивая на развёрнутые газеты:

— Читаете?

— В кои-то веки раз о тебе хорошо написали, — сказала бровастая толстуха в туго повязанном платке, похожая на раскормленную амбарную мышь.

Крестьянка Акилина Лаптинская прижилась у Распутина, постепенно прибрала к рукам хозяйство, в отсутствие жены блюла дом и даже стала чем-то вроде секретаря. Случалось, Акилина вела себя слишком свободно да ещё приворовывала не в меру. За то Григорий Ефимович не раз её прогонял, но потом всегда отходил и принимал обратно.

— Ну, почитай, что ли, — кивнул он старшей дочери, уселся за стол и подвинул в сторону вазу с красными и белыми розами. Такие же вазы, распространяющие пьяняще-горький аромат, стояли на подоконниках. Цветы Распутин крепко любил, и почитатели, зная об этом, часто являлись с букетами.

— А ты, — обернулся он к Лаптинской, — собирай к чаю.

Матрёна читала низким спокойным голосом.

Благоволение и доверие, которыми Распутин пользуется у некоторых лиц, не дают покоя злобствующим и завистливым людям, не только близким к высшим сферам, но и бесконечно от них далёким. Простой крестьянин дерзает говорить то, что считает истиною, лицам, особам высокого положения и редко слышащим откровенное слово — слово незлобивого, всем сердцем любящего ближнего своего, мужика. И вот за недолгое время около имени Григория Распутина успела уже вырасти целая обширная легенда. Пользуются ею, увы, не только борзописцы бульварной прессы, но и весьма солидные органы печати и даже политические деятели с именем, как, например, П.Н. Милюков, с думской трибуны утверждавший, что «церковь православная попала в плен распутного проходимца», или сорвавшийся демагог А. И. Гучков, распространявший с той же кафедры небылицы, за что в другом правовом государстве ему пришлось бы понести ответ. Вполне понятно, куда направляются все эти подлые выстрелы, доказывающие всесилие Распутина.