— Смотри-ка, — искренне удивился Григорий Ефимович и даже покачал головой, — нешто остались ещё, которые понимают?!
Старшая закончила читать, и тут же своей газетой зашуршала младшая, Варя.
— Это кто же пишет? — прервал Григорий Ефимович.
— Клепацкий, — ответила Варвара.
— Мог бы наклепать, — улыбнулся ей отец, — ан по чести решил! Куда ни взглянешь, всё одно и одно. Вроде живу в тиши, а выходит, что кругом все галдят. Кажется, в России есть больше о чём писать, чем обо мне… а всё не могут успокоиться! Бог всё видит и рассудит, были ли правы те, кто на меня нападал. Я же маленькая мушка, и нечего мною заниматься. Кругом большие дела, а они одно и то же — Распутин да Распутин… Ну, и что там дальше?
Акилина тем временем принесла вскипевший самовар. По дому ей помогали жившие здесь в работницах Дуня и Катя Печеркины — тётка с племянницей, землячки распутинские. Они выставили на стол чайную посуду, плетёные корзинки с толстыми ломтями чёрного хлеба и варёными вкрутую яйцами, тарелки с рыбой и соленьями — Григорий Ефимович не ел ни мясного, ни молочного…
Сказав короткую молитву, собравшиеся сначала по сибирскому обычаю закусили солёными огурцами и капустой, а уж потом принялись за всё остальное, прихлёбывая чай. Распутин ломал хлеб прямо на столе, рассыпая кругом крупные крошки, и даже рыбу брал руками. Вилок не признавал: еду господь даёт, чего ж её острым тыкать? И дочерей дома одёргивал, когда манерно есть пытались. По крайности одной ложки довольно, а руки-то на что? Христос, небось, руками хлебы делил и голодных одаривал!
После трапезы Григорий Ефимович уже заканчивал говорить по телефону с тобольским епархиальным наблюдателем, когда раздался звонок в дверь. Лаптинская пошла в переднюю. Телефонный аппарат стоял на этажерке у двери столовой, и Распутин примостился рядышком на стуле.
— Так ты, милой, смотри, не забудь, — говорил он, пятернёй вычёсывая из бороды хлебные крошки, — псаломщик Комаров, он сейчас где-то в Самаре служит, а его надо бы в Курган перевести. И дьякона Бушуева тоже надо бы поближе к Покровскому. Постарайся, милой! Хоть он и непутёвый, да не его мне жалко, а жену. Они ведь сейчас порозня живут, считай, целый год. Баба к нему ехать не может: рублей, поди, сто дорога-то будет стоить, или даже сто пятьдесят, а у ней таких денег нет. Вот, чтобы не развалилась семья, и надо их соединить вместе. Женщину-то за Бушуева я сам сватал. Думал, он путный, а оказалось, нет. Выходит, виноват Гришка-то… Сделаешь?.. Благодарствуй! Ну, а больше, кажется, и ничего. Заезжай в Покровское ко мне, напейся чаю и передай всем поклон, поцелуй всех…
— Там к тебе дамочка, — сообщила вернувшаяся Акилина.
— Кто?
— Не знаю, первый раз вижу.
Поморщившись и прижав ладонью снова занывший живот, Распутин поднялся со стула и широким коридором вышел к двери на парадную лестницу. В передней стояла хорошо одетая женщина в пелерине с белой меховой оторочкой и шляпке с вуалеткой. С ботиков на пол уже натекла небольшая лужица. Руки гостьи были спрятаны в муфту — тоже из белого меха.
Распутину вдруг послышался звон — высокая нескончаемая нота, будто над головой у него, где-то сзади, повис огромный комар. Рана заныла сильнее, в лицо жарко бросилась кровь, а по спине, наоборот, пробежал озноб. Могилой повеяло от женщины, и почудилось Григорию, что сквозь вуалетку вновь глядит на него смерть — лысая, безносая, щербатая…
Сколько они стояли так друг против друга? Мгновение, минуту, три? Акилина тоже замерла, и лишь бусинки её глаз под густыми бровями прыгали с женщины на Распутина и обратно.
