Сотни конвоя и часть Сводного полка, державшие оборону в Царскосельском дворце, признали новое правительство только после отречения императора. Аресты среди их офицеров были произведены позже и по распоряжению из Петрограда. Там, очевидно, не очень доверяли этим людям, тем более накануне ареста Царской семьи25. На момент отправки телеграммы ничего необычного с сотнями, стоявшими в Могилеве, не происходило, а в Царском Селе они находились во дворце, не имея никакой связи ни со Ставкой, ни с Петроградом, и сдали свои посты представителям гарнизона лишь 8 (21) марта, когда все уже было явно кончено. Проблемы были лишь с пешей полусотней, стоявшей в Зимнем дворце: революционеры сразу же потребовали выдачи офицеров с немецкими фамилиями, одного из которых – полковника барона М. Л. Унгерн-Штернберга (командира Конвоя) – увезли в Думу, где он был задержан, правда, ненадолго26. Именно ее представители и явились утром 1 (14) марта в Думу с заверением о лояльности новой власти, которые и выслушал депутат М. А. Караулов27. В любом случае нельзя не признать – дезинформационный удар был нанесен мастерски. Николай был потрясен. «В руках обломки власти… а через несколько часов просто бывший человек, – записал в дневнике Болдырев. – Сколько ударов, и, кажется, ни в ком ни капли сожаления!»28
Итак, Рузскому ясно дали понять, что Родзянко и его сторонники полностью контролируют обстановку в столице. Ночью 2 (15) марта до 7:30 утра Рузский вел переговоры по аппарату Юза с председателем Государственной думы: Ставка постоянно получала копии телеграмм. Родзянко объяснил свое нежелание приехать в Псков волнениями в Луге, что делало невозможным проезд поезда, и своим нежеланием покинуть Петроград, так как «до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания»29. Император к этому времени был уже согласен на правительство, сформированное Думой, но ответственное перед ним. Вскоре монарх пошел и на следующий шаг: он согласился уже на создание правительства, ответственного перед Думой и Государственным советом, который должен был сформировать Родзянко. Ему был сообщен и текст проекта манифеста. Но в ответ на это предложение человек, который только что убеждал генералов, что все подчиняются его приказаниям, отказался, заявив, что этого уже недостаточно для успокоения масс и что он не контролирует войска и сам вскоре может последовать за арестованными министрами в Петропавловскую крепость. По словам главы Думы, он с трудом спас от отправки в Петропавловку военного и морского министров. Никто из генералов не поставил вопроса, что же было причиной уверенности Родзянко в своих силах30. Рузский, ведший переговоры, был утомлен и раздражен и более всего в этот момент хотел избежать своей роли посредника31.
Алексеев был поставлен в известность об изменении позиции Николая II. Днем 2 (15) марта в Ставке узнали о согласии императора на ответственное министерство. Эта новость вызвала почти всеобщее ликование. Однако ночью того же дня Алексеев был информирован Рузским о требовании отречения императора в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Родзянко извещал о смене настроений в столице и фактически требовал отречения Николая II. На вопрос, который, прежде всего, волновал военных, он давал самый успокаивающий ответ: «наша славная армия не будет ни в чем нуждаться», все настроены в пользу продолжения войны до победного конца и регентства. При этом Родзянко дезинформировал генералов, говоря о том, что военный и морской министры не были арестованы. Он убеждал Рузского в том, в чем командующий Северным фронтом и сам был уверен, в кризисе виновато императорское правительство, издевавшееся над общественностью. Теперь она, эта общественность, объединившаяся вне зависимости от партий, обеспечит решение всех проблем: «запасы весьма многочисленны, так как об этом всегда заботились общественные организации и Особое совещание»32.
Разговор закончился уверениями Родзянко в том, что он не допустит ни кровопролития, ни ненужных жертв. В 9:00, через полтора часа после окончания этой беседы, Лукомский в телеграмме от имени Алексеева попросил Данилова разбудить спящего императора и поставить его в известность о ночном разговоре. Военные уже торопили Николая II с принятием решения. Спешка объяснялась необходимостью скорейшего отречения для того, чтобы избежать опасности гражданской войны, гибели страны и династии33. Непонятно, каким образом Родзянко мог гарантировать что-либо, одновременно опасаясь того, что последует за членами правительства в Петропавловскую крепость под арест, но его слова возымели действие в Пскове и, что гораздо важнее, в Могилеве. Решение в Ставке было уже принято. В 10:15 того же дня М. В. Алексеев передал это требование главнокомандующим фронтов, прокомментировав информацию таким образом, что собственно его позиция не вызывала сомнений. Фактически, как справедливо отмечает Милюков, Алексеев передал своим подчиненным требование отречения по формуле «Прогрессивного блока»34.
