Совершенно исключительной была реакция командира 3-го конного корпуса генерала графа Ф. А. Келлера и командира Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-адъютанта хана Г. Нахичеванского. Последний в 14:15 3 (16) марта отправил на имя командующего Северным фронтом генерала Рузского телеграмму, извещая его о готовности своей и своих подчиненных «умереть за своего обожаемого Монарха». Телеграмма осталась без ответа55. Вскоре хан Нахичеванский был отстранен от командования корпусом.
Примерно такая же история повторилась и с графом Келлером. Это был чрезвычайно популярный среди своих подчиненных командир: «Он знал психологию солдата и казака. Встречая раненых, выносимых из боя, каждого расспрашивал, успокаивал и умел обласкать. С маленькими людьми был ровен в обращении и в высшей степени вежлив и деликатен; со старшими начальниками несколько суховат. С начальством, если он считал себя задетым, шел положительно на ножи. Верхи его поэтому не любили»56. Известия о событиях в Петрограде застали штаб корпуса под Кишиневым. Келлер собрал представителей от каждой сотни и эскадрона и заявил о своем нежелании признавать «какое-то Временное правительство» и о готовности поддержать императора. Это решение вызвало подъем энтузиазма среди офицеров, казаков и солдат-кавалеристов, однако вскоре командующий Румынским фронтом генерал Д. Г Щербачев предписал графу Келлеру сдать корпус генералу Крымову под угрозой объявления его мятежником57. В армию генерал так и не был возвращен, а в 1919 г. в Киеве был убит петлюровцами.
Утром 2 (15) марта В. Н. Клембовский известил штаб Северного фронта о том, что конвой его величества перешел на сторону Думы. Эта информация, которую передал императору Рузский, а также то, что представители армии и флота признали Временный комитет Государственной думы, оказали огромное впечатление на Николая II58. Отречение императора думцы считали необходимым условием для того, чтобы избежать гражданской войны и дать возможность при слабом регенте народному представительству окрепнуть, чтобы оно, по словам Гучкова, «как это было в Англии, в конце XVIII ст., так глубоко пустило бы свои корни, что дальнейшие бури были бы для него не опасны»59.
В 14:30 Алексеев отослал ответы командующих в Псков и опять с припиской от себя: «Всеподданнейше докладывая эти телеграммы Вашему Императорскому Величеству, умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России. Пока Армию удается спасти от проникновения болезни, охватывающей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города, но ручаться за дальнейшее сохранение дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее. Ваше Императорское Величество горячо любите Родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжелого положения. Ожидаю повелений»60. И снова Алексеев задает вопрос таким образом, что ответ на него очевиден. В день отречения, но еще до получения информации о свершившемся факте
Генбери-Вилльямс отметил в своем дневнике: «Наиболее разумный план для удержания России в войне заключается в том, чтобы оставить императора при условии, что он признает новое Правительство. Но я боюсь, что они хотят заставить Императора уйти, большая тактическая ошибка»61. Эти рассуждения делают честь британцу, который в начале своей миссии ничего не знал о России, но все же они были слишком верны для того, чтобы стать программой действий. Однако важно другое – общее настроение штаба, уловленное Вилльямсом.
Утром 2 (15) марта 1917 г. Рузский нанес императору второй визит. С собой он взял ленты переговоров с Петроградом и Могилевым62. На доклад Рузский отправился в сопровождении генералов С. С. Савича и Ю. Н. Данилова. За обедом Рузский сказал, что император не верит ему, и попросил сопровождать его генералов С. С. Саввича и Ю. Н. Данилова63. После завершения доклада главнокомандующего фронтом они подтвердили мнение, высказанное старшими военачальниками в телеграммах, переданных из Ставки. Приблизительно в 16:00 в Могилев и Петроград были отправлены телеграммы о согласии Николая II на отречение64. Именно после этой беседы, по мнению Рузского, произошел перелом: телеграммы высшего генералитета сыграли решающую роль65.
