Я поехал в Лондон в офис “Коня и Пса” и договорился с редактором, чтобы он напечатал фотографию Аманды с надписью: “Где эта конюшня? Десять фунтов первому - особенно первому ребенку, - кто сможет сообщить об этом Филипу Нору”.
- Ребенку? - сказал редактор, подняв брови и записывая мой номер. - Они что, читают эту газету?
- Их мамаши читают.
- Ненадежный источник.
Разглядывая снимки из папки с портретами людей на скачках, он сказал, что они начинают публиковать серию типажей, и ему нужны новые снимки, которые еще нигде не публиковались, и что он может использовать кое-какие мои, если я пожелаю.
- Что же… ладно.
- Плата обычная, - небрежно сказал он, и я сказал - хорошо. Только потом, после небольшой паузы, я спросил его, какова эта самая обычная плата. Даже сам вопрос, показалось мне, приблизил меня на шаг не только к заботе собственно о фотографиях, но и о доходе. Обычные расценки были обязательством. Обычные расценки обозначали, что меня приняли в этот круг. Меня это вывело из равновесия. Тем не менее я согласился.
Когда я приехал за Клэр, Саманты дома не было.
- Зайдите сначала выпить, - сказала Клэр, широко распахивая дверь. - Такой паршивый вечер…
Я вошел в дом, спрятавшись от ветра и холодного ноябрьского дождя, и мы пошли не вниз по лестнице на кухню, а в длинную, слабо подсвеченную гостиную на первом этаже, которая тянулась от фасада до задней стены дома. Я огляделся, полюбовался на уютную обстановку, но чувства узнавания не возникло.
- Вы помните эту комнату? - сказала Клэр.
Я покачал головой.
- Где ванная? - спросила она.
- Вверх по лестнице, направо, голубая… - немедленно ответил я.
Она рассмеялась.
- Прямо из подсознания.
- Это так странно.
В углу стоял телевизор, по которому шла программа с какими-то “говорящими головами”, и Клэр выключила его.
- Если вы смотрите, то не надо, - сказал я.
- Да просто очередная лекция против наркотиков. Все эти разглагольствующие так называемые эксперты. Как насчет выпить? Чего бы вы хотели? Тут есть кое-какое вино… - Она вынула открытую бутылку белого бургундского, так что мы остановились на ней.
- Какой-то напыщенный тип тут говорил, - сказала она, разливая вино, - что одна из пяти женщин принимает транквилизаторы, а среди мужчин - только один из десяти. Намекает, что бедняжки настолько не приспособлены к жизни, эти хрупкие лапочки! - Она протянула мне бокал. - Прямо смешно.
- Неужели?
Она усмехнулась.
- Полагаю, что этим докторам, что раздают рекомендации, не приходит в голову, что эти хрупкие существа подмешивают эти транквилизаторы в обед мужьям, когда те приходят с работы.
Я рассмеялся.
- Да, - сказала она. - Те, кто замужем за грубыми ублюдками, что бьют их, и те, что не любят слишком много секса… они подмешивают милый безвкусный порошочек этим хамам в мясо с двойным овощным гарниром и спокойно живут.
- Это блестящая теория.
- Это факт, - сказала она.
Мы сидели в бархатных синих креслах и потягивали холодное вино. Она была в шелковой алой рубашке и черных брюках, ярким пятном выделяясь на фоне приглушенных цветов комнаты. Девушка, рожденная делать позитивные заявления. Девушка решительная, уверенная и полная внутренней силы. Вовсе не похожа на мягких нетребовательных девушек, которых я иногда приводил к себе домой.
- Я видела, как вы скакали в субботу, - сказала она. - По телевизору.
- Я не думал, что вас это интересует.
- Конечно, интересует, раз уж я увидела ваши снимки. - Она отпила глоток. - И все же вы рискуете.
- Не всегда так, как в субботу.
Она спросила, почему нет, и, к собственному удивлению, я рассказал ей.
- Господи, - возмущенно сказали она, - это же несправедливо.
- Жизнь вообще штука несправедливая. Слишком тяжелая.
- Мрачная же у вас философия.
- Не совсем так. Принимайте все как есть, но надейтесь на лучшее.
Она покачала головой.
- Я уж лучше поищу лучшего. - Она отпила вина и сказала: - Что случится, если вы на самом деле разобьетесь во время одного из таких падений?
- Выругаюсь.
- Да нет, дурачок. Я имею в виду вашу жизнь.
- Поправлюсь как можно скорее и снова сяду в седло. Когда ты не в седле, твои заезды достаются другим жокеям.
- Очень мило, - сказала она. - А что, если вы слишком сильно разобьетесь и не поправитесь?
- Будут проблемы. Нет скачек, нет доходов. Начинаешь подумывать о том, чтобы встать на прикол.
- А если вы разобьетесь насмерть?
- Да ничего особенного, - сказал я.
- Это несерьезно, - обиделась она.
- Конечно, нет.
Она внимательно посмотрела мне в лицо.
- Я не привыкла общаться с людьми, которые походя рискуют своей жизнью семь дней в неделю.
- Риск меньше, чем вы думаете, - улыбнулся я. - Но, если уж на самом деле не повезет, на это есть Фонд пострадавших жокеев.
- Что это такое?
- Благотворительное общество скаковой индустрии. Оно помогает вдовам и сиротам погибших жокеев и выжившим сильно покалеченным жокеям, а также обеспечивает, чтобы в пожилом возрасте никто не умер оттого, что ему не хватило угля на отопление.
- Это неплохо.
