Когда она ушла, я составил опись повреждений. Что касается испорченной одежды, это отстирается, а кожа - до свадьбы заживет. Ноги мои хотя и покрылись синяками, но действовали, никаких переломов, ничего страшного. Я скомкал носовой платок и зажал его в правой ладони, которая слегка кровоточила, и подумал, что привычка бросаться на всяких сбежавших жеребцов и мальчишек с ножами когда-нибудь может выйти мне боком.
Оливер, Джинни, Найджел и Ленни всей толпой подъехали в «Лендровере»; мотор скрежетал, и колеса буксовали в грязи. Сэнд-Кастл, к их явному облегчению, был после проверки объявлен здоровым, и Оливер сурово сказал мне, что «никто, никогда, повторяю, никогда не должен пытаться останавливать взбесившуюся лошадь таким манером».
- Виноват, - сказал я.
- Вы могли погибнуть.
- Так и Джинни сказала.
- Неужели вам это не пришло в голову? - почти со злостью крикнул он; сказались последствия испуга. - Вы не подумали?
- Нет, - искренне сказал я. - Я просто сделал.
- Никогда больше так не делайте, - сказал он. - И спасибо. - Он остановился, проглотил невысказанное и попытался неловко пошутить:
- Спасибо, что позаботились о моем капиталовложении.
Ленни с Найджелом принесли уздечку с удилами, а также жуткого вида подгубную цепь; все это хозяйство надели на жеребца, и плененный (хоть и не усмиренный) беглец был отведен домой. Мне казалось, я видел, как протестует его вышагивающий круп, выказывая отвращение к несправедливости жизни. Я улыбнулся прихотливой мысли; трогательное заблуждение, приписывающее животным эмоции, которые ощущаешь только ты сам.
Оливер отвез Джинни и меня назад в «Лендровере», медленно следуя за конем и рассказывая, как Найджел и Ленни позволили ему освободиться.
- Вот же чертовы олухи! - прямолинейно заявил он. - Будто в первый раз лошадь видят! Знали же, что жеребец дурной, ему силу девать некуда так нет же, надо было держать коня одной рукой, а другой отворять ворота!
Ленни, видно, зазевался, а Найджел махнул рукой или что-нибудь в этом духе, и конь взвился и рванулся прочь. Только подумать! Ленни! Найджел! Как это они умудрились, столько лет работая, сотворить такую глупость?
Казалось, на этот вопрос нет ответа, так что мы просто оставили его ругаться, и он еще ворчал, как отдаленный гром, когда путешествие окончилось.
Оказавшись дома, он поспешил во двор жеребцов, и Джинни колко заметила, что, если Найджел такая же мямля с лошадьми, как с работниками, ничего удивительного, что любая лошадь с характером возьмет над ним верх.
- Всякое случается, - мягко сказал я.
- Фу. - От нее исходило презрение. - Папа прав. Надо чтобы не случалось. Абсолютное чудо, что Сэнд-Кастл вообще не получил ни царапины. Даже если б он не направился к трассе, он мог попытаться перепрыгнуть ограждение - вырвавшиеся лошади часто так делают - и сломать ногу или еще что-нибудь. - Она была так же разгневана, как и ее отец, и по той же причине: неудержимо хлынувшее облегчение после испуга. Я обнял ее за плечи и быстро прижал к себе, чем, кажется, привел ее в ужасное смущение. - Ой, вы, наверно, думаете, что я глупенькая… и так плачу… и вообще.
- Я думаю, что ты чудесная милая девочка, которой испортили утро, сказал я. - Но теперь все хорошо, ты же знаешь.
Разумеется, я и сам верил своим словам. Но я ошибался.
Кальдер Джексон наконец-то собрался отобедать со мной. Он находился в Лондоне по случаю международной конференции специалистов-травников. Он был бы счастлив, сказал он мне, провести хоть вечер вдали от своих коллег, и я назначил встречу в ресторане на том основании, что квартира моя несла на себе печать цивилизации, а вот кухня - нет. В первое же мгновение я почувствовал, что в нем что-то изменилось, хотя трудно было определить, что именно; словно он стал портретом самого себя крупнее натуральной величины.
Видно было, как поворачиваются головы, и слышно, как перешептываются голоса, когда мы пробирались по битком набитому залу к своему столику; но благодаря телевидению это уже не удивляло. Однако еще и сейчас, подумал я, Кальдеру это доставляло удовольствие. В нем еще не было открытого высокомерия, еще держалась подобающая скромность манер, но что-то внутри него усилилось, кристаллизовалось, стало решающим фактором. Теперь даже для самого себя, подумал я, он стал Великим Человеком.
Что же, гадал я - если и вправду было что-то, - так своеобразно преобразило его? Мне взбрело на ум только одно, чего я менее всего ожидал: смерть Яна Паргеттера.
Над полной тарелкой сочной копченой лососины Кальдер извинился за резкость, с которой он отмахнулся от моего звонка в тот ужасный вечер, и я сказал, что это совершенно понятно.
- Надо признаться, - говорил Кальдер, выдавливая лимонный сок, - я перепугался, что рухнет весь мой бизнес. Товарищи Яна, вы же понимаете, никогда меня не одобряли. Я боялся, что они восстановят всех против меня, раз Яна больше нет.
- Но этого не произошло?
Он покачал головой, накалывая вилкой кусок нежного мяса.
