И вот, наконец. Наконец случилось то, ради чего я так исступленно прогрызался. Забрезжила неясным светом первая надежда, сквозь то маленькое отверстие, которое мне удалось проковырять и которое хватало ровно для того, чтобы разглядеть маленький лоскуток огромного. А еще сладкий аромат воздуха, благоухание разнообразия, ночная свежесть. То маленькое отверстие давало взору разглядеть точку, которая была невообразимо далеко от меня, мерцала, меняя блеск, словно подавая мне какие-то знаки. Я с большим трудом смог оторваться от созерцания её и продолжил прорываться сквозь толщу окружающего. Получалось последнее очень тяжело, уже не хватало сил и на исходе было терпение. Но зато многократно возросло желание выбраться отсюда, желание ощутить отсутствие сдерживающего и давящего, раствориться в окружающем, напитаться кислородом и жизнью. Насладиться миром, словно источником ключевой воды в разгар жаркого удушливого июньского дня.
Вырвался, встал на обе ноги, раскинул руки в стороны, стараясь каждой клеткой уставшего и изголодавшего организма по свободе, напитаться Миром. Закрыл глаза.
Ждал.
Но что-то было не так. Что-то вокруг не давал желанной прохлады в тени после обжигающего солнца, такого ощущение не было, но именно так я представлял себе цветную картину на поверхности. Что же не так!
Открыл глаза и ужаснулся.
Стою в центре новой катастрофы, вокруг ни деревца, даже пеньки, по случайности, разбросанные обломанным подлеском, торчат кривым «сержантским ежиком» на вдруг поредевшей лесной плеши, на который раньше был вповалку лес. Я один и вокруг меня более мертвый мир, чем тот, который я покинул, думая, что хуже него точно уже не будет.
— Где Я!
Ботинки топчут пепел под ногами, точно такой же похоронил меня под своей многосотенкиллограмовой массой. Точно такой же был сверху, надо мной, вокруг меня, давил со всех сторон. Но вот я выбрался и теперь мои башмаки топчут его, трамбуя, давя и прессуя, стараясь растереть в еще более мелкую пыль, чем он есть. Не получается.
Иду вперед, пересекая проплешину техногенной опушки, ищу естественные ориентиры на местности, но видимо, сила произошедшего здесь, была столь велика, что даже складки и изгибы местности выровнялись, образуя правильную геометрическую поверхность.
Периодически спотыкаюсь о щербатую местность, усеянную тем, что осталось от некогда густого и сильного леса. Мне все более становится очевидным, что тягостно-тягучее состояние моего рассудка, который попал сейчас в некою эмоциональную гипнотическую и негативную петлю, становиться все более устойчивым, слабее реагируя на внешние раздражители. Я словно птица Феникс, сгорел, но уже без шанса на возрождение из пепла. Это было гораздо хуже, чем быть просто похороненным под слоем пепла и не надеяться выбраться.
А еще мучает жажда. И это становиться все более назойливым. И пусть мне становилось хуже, но для себя я понял, что именно жажда помогла отвлечься от самоубийственных мыслей, перестать жалеть себя, а просто попробовать найти воду. Напиться.
А потом.
— Ёбаный мир! Сам сдох и меня тянешь за собой? Да пошел ты на хуй! — От упрямства брызнули слезы из глаз, упал на колени, нет больше сил идти дальше. Видимо здесь закончиться мой недолгий путь, начавшийся от могилы в глубине, до могилы на поверхности. И даже мой труп будет не интересен ни кому, я не повстречал, пока шел ни одного признака животного. Я умру, не принеся ни пользы, ни пищи.
Все. Тут. Это лучшее место для меня, хотя здесь везде одинаково хорошо. Сажусь, давая натруженным ногам отдых, стараюсь направить мысли на нужный лад, представляю каким будет переход в другой мир, если конечно он бывает. И еще, загадываю, чтобы переход был не таким мучительным. Облокачиваюсь спиной о разбитый пенек, закрываю глаза и начинаю ждать.
— Эй, децолом, пужо поднимай быстренько, так и простыть жномо скоренько. — Передо мной стояли двое мужчин, укрытыми охотничьими куртками, явно смастеренными из шкур местных животных. Тот, что сейчас говорил, был долговяз, неуклюж, да еще, по-видимому, дебил, со следами проказы на лице.
— Опять ты слова коверкаешь. — Ему ответил седой старик, больше похожий на старосту некой деревушки, что скорее всего была где-то поблизости.
— Жо не сцепиально. Жо само. — Неуклюжий пожал плечами, причем одно плечо поднималось существенно выше второго.
— У тебя, Тютя, всегда все само. А ты пробовал по-другому. Ведь то, что ты говоришь, не каждый может понять. — Седой повернулся теперь к Тюте и всем видом показывал, что то специально это делает.
— Ну жо ты есть. Ты меня помаешь. Поманиешь. По-ни-ма-ешь. — С трудом правильно выговаривает тот.
— Еще пробуй, глядишь и переводчик не нужен будет.
— Ну жо без тебя ни как. Тюте без тебя не мжоно. Без тебя Тютю не поманиют.
— Ладно. — Отмахнулся от него Седой рукой. — Давай, поднимай этого молодчика. Дотащим его до нас, а там Председатель ему поможет.