Джека Бауэра больше нет. Есть только призрак, скрывающийся в тенях портового Гданьска и пытающийся заглушить прошлое болью и одиночеством. Он верил, что заслужил покой, даже если этот покой — медленное угасание на обочине мира.Но прошлое никогда не отпускает.Когда в порту соседней страны происходит чудовищная диверсия, именно Джека называют главным виновником. Мгновенно он становится самым разыскиваемым человеком в Европе, мишенью для всех спецслужб. За ним охотится не только безжалостная частная военная компания, но и ЦРУ, ведомое агентом, чья диссертация была посвящена именно ему.Джек понимает: его подставили. И эта диверсия — лишь первый ход в игре, ставки в которой — стабильность целого континента.Его единственный союзник — верная Хлоя О'Брайан, гениальный хакер, которая из своего лондонского офиса видит нити глобального заговора. Сломленный, измученный и преданный собственной страной, Джек вынужден снова вступить в бой. Но как сражаться, когда твоё тело — твой главный враг, а каждый шаг может стать последним?Чтобы раскрыть правду, ему придётся спуститься в ад глубже, чем когда-либо прежде. Ведь когда ты уже достиг точки невозврата, единственный путь — идти до конца.
Первое, что он по-настоящему почувствовал, был холод. Не притуплённая боль в рёбрах и не гул в голове, а пронизывающий холод балтийского ветра, который вгрызался в кожу через мокрую, рваную тюремную робу и проникал в самые кости.
Побег не был планом, ведь планов больше не было — это был чистый инстинкт.
Всё произошло на борту старого сухогруза, идущего вдоль побережья, в тот момент, когда конвоир поскользнулся на обледенелой палубе. Другой заключённый, старик с пустыми глазами, бросился на него с заточкой. Суматоха. Выстрел. Ещё один.
Джек не думал, его тело двигалось само. Он рванулся в сторону второго конвоира и резким, выверенным движением свернул ему голову, ощутив руками, а не ушами, глухой, влажный щелчок. Он не почувствовал ничего, кроме веса обмякшего тела, которое отшвырнул в сторону.
А потом — прыжок.
Ледяная вода Балтики обожгла, выбивая воздух из лёгких. Шок парализовал на мгновение, но инстинкт выживания был сильнее. Он грёб к берегу, видневшемуся размытым тёмным пятном, и каждый взмах руки отдавался болью.
Теперь он лежал, забившись в узкую щель между двумя ржавыми, забытыми контейнерами на окраине какого-то литовского порта. Сколько он был без сознания? Неважно. Воздух пах соляркой, гниющими водорослями и безнадёжностью, а каждый вдох отзывался жжением в лёгких. Правое плечо, старая рана, снова горело тупым, постоянным огнём.
Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе поддаться желанию, которое точило его изнутри: просто перестать. Перестать дышать, позволить холоду сделать свою работу, забрать остатки тепла и подарить, наконец, тишину.
Перед глазами вспыхнуло лицо. Не Одри. Не Ким. Другое, из Африки. Глаза ребёнка, держащего автомат, и приказ, который он не выполнил. А потом — кровь его товарища на его руках. Его слабость. Его человечность. Его проклятие.
Джек судорожно и хрипло вздохнул.
Нет. Не сейчас.
Он был не просто сломлен, он был пуст. Жертва, принесённая ради Хлои, казалась последней, но мир выплюнул его обратно на этот грязный, промозглый берег. Он — ошибка в системе, остаточный риск.
Его рука, дрожащая от холода и истощения, коснулась груди, но там, под робой, была лишь пустота.
Он медленно, с нечеловеческим усилием, заставил себя сесть. Боль пронзила спину, и он стиснул зубы, подавляя стон. Взгляд сфокусировался на сером, безразличном небе.
Бежать. Исчезнуть. Стать призраком. Это была не цель, а единственный оставшийся, проклятый, неумолимый инстинкт, который заставлял его дышать, когда он хотел умереть.
Качнувшись, он заставил себя подняться. Тело почти не слушалось, но устояло.
Шаг. Ещё один, вглубь города-призрака, подальше от воды.
В поисках места, где можно было бы просто упасть и, может быть, не встать.
Затхлый, тяжёлый воздух давил на грудь, и первым, что напомнило о себе, стало хриплое дыхание, словно песок в лёгких.
Потом пришла боль, просачиваясь медленно, как вязкая, холодная смола, заполняя суставы и сводя мышцы. Правое плечо горело особенно едко — старая рана никогда по-настоящему не заживала и теперь лишь отдавалась тупой, постоянной пульсацией. Джек Бауэр лежал на скрипучей койке с тяжёлыми веками, его сознание отказывалось принимать день.
Комната пахла сыростью, старым потом и дешёвым алкоголем; этот запах пропитал стены и въелся в матрас. Из-под щели в двери тянуло холодом. Где-то далеко, за тонкой стеной, кашлял сосед — старик, который, казалось, и сам состоял из одних лишь хрипов.
Джек открыл глаза. Серый, облупившийся потолок, паутина в углу — ничего нового. Каждый день одно и то же однообразие, его тюрьма и его убежище, которое притупляло чувства, давая ложное ощущение безопасности.
Джек медленно, с усилием, повернул голову. На прикроватной тумбочке, обшарпанной и покрытой кругами от стаканов, лежали блистеры дешёвых таблеток без рецепта — единственное, что помогало.
Он протянул дрожащую руку, выдавил несколько таблеток, не считая, и запихнул их в рот, запив несвежей водой из запотевшего стакана. Металлический, горький привкус растворялся на языке и оседал на нёбе.
Прошло несколько минут, и острые края боли начали медленно скругляться, растворяясь в вязкой, ватной пелене. Онемение рождалось где-то глубоко внутри, постепенно притупляя ощущения, но никогда не убирало боль полностью. Она оставалась неотступным фоновым шумом, напоминанием о каждом ранении, о каждом переломе, о каждом дне, проведённом на грани. Это был его единственный ежедневный ритуал.
Он тяжело поднялся, и каждый хруст в суставах отзывался эхом в голове. Тело — ржавый механизм, требующий постоянной смазки и запуска каждое утро. Ноги, казалось, отказывались держать вес.