Джек постоял немного, опираясь рукой о стену, и позволил таблеткам начать свою работу, только потом сделав следующий шаг. В резком контрасте с общей грязью и запустением общежития два комплекта его одежды висели на крючке аккуратно сложенными. Его обувь — старые, но тщательно вычищенные ботинки — стояла параллельно, носками к стене. Он взял влажную тряпку и начал протирать единственную полку, где стояли несколько старых, потрёпанных томиков польской поэзии, купленных на блошином рынке за копейки. Он не понимал до конца этих слов, но своим звучанием они дарили ему краткое, странное утешение.
Он медленно провёл тряпкой по корешкам, вымыл свою кружку до блеска и поставил её сушиться вверх дном рядом со стаканом. Это был его способ навязать хоть какой-то порядок хаосу своей жизни, которая давно вышла из-под контроля — микроскопический оплот стабильности.
Его взгляд задержался на сломанном морском хронометре, который он нашёл на одном из складов, где иногда подрабатывал. Ржавый, с разбитым стеклом и застрявшими стрелками. Несколько месяцев назад он пытался его починить, разбирал, изучал механизм, пытаясь понять, почему он остановился, но так и не смог. Хронометр лежал на полке, его сломанные стрелки навсегда замерли где-то около трёх часов. Джек осторожно коснулся его холодного, металлического корпуса и отдёрнул руку.
Починить его было бы всё равно что починить себя, а себя он починить уже не мог. Он был сломан. Непоправимо.
Подойдя к окну, он упёрся ладонями в подоконник. Вид не изменился: серый, унылый пейзаж и ржавеющий, гигантский портовый кран, застывший над верфью, словно вымерший динозавр. Его массивная конструкция, когда-то символ мощи и прогресса, теперь превратилась в безмолвный, бесполезный памятник ушедшей эпохе.
Воздух был пропитан запахом морской соли, дизеля и чего-то ещё — меланхолии, эха несбывшихся надежд. Влажный ветер залетал в приоткрытую щель, шевеля занавеску. Джек стоял неподвижно, его взгляд был усталым, но не смирившимся.
Он убеждал себя, что его место здесь, на обочине, невидимым и забытым. Он был угрозой для любого, кто к нему приблизится, его прошлое висело на нём, как свинцовый груз. Он хотел исчезнуть, найти покой.
Но внутри него тлел уголёк, маленький и болезненный, но всё ещё живой. Он не позволял ему полностью отпустить, заставлял его руки, даже дрожащие от боли, инстинктивно сжиматься, словно готовясь к схватке. Он одновременно хотел исчезнуть и искал хоть какую-то зацепку, чтобы доказать себе, что он ещё не полностью сломлен, что его жертвы не были напрасными.
Абсурд.
Его взгляд скользнул по старому деревянному подоконнику, который он протирал всего несколько минут назад. Дерево было потрескавшимся, но гладким под пальцами.
И вот она. Крошечная, еле заметная свежая царапина, неглубокая, как будто кто-то провёл по ней ногтем или краем инструмента. Этой царапины вчера не было, он был уверен. Он знал каждую трещину в этой комнате.
Затем его взгляд переместился на полку. Его старая, тонкая книга польских баллад, которую он всегда клал корешком вверх, — это был его личный, негласный ритуал.
Сейчас книга лежала корешком вниз.
В груди Джека что-то сжалось. Маленькие, незначительные вещи, но они говорили ему то, что он не хотел слышать. Кто-то был здесь. Не уборщица, не сосед. Кто-то другой. Его паранойя, которую он пытался заглушить болью и анальгетиками, внезапно вспыхнула острым, жгучим уколом.
Он был замечен. В его убежище проникли.
Джек медленно выпрямился, его взгляд стал острым, сканирующим. Он прошёлся по комнате, глаза отмечали каждую деталь: дверь, окно, вентиляцию. Его дыхание стало чуть глубже, контролируемым, пока он пытался унять дрожь в руках. Это была не паника, а что-то более глубокое, более древнее.
Инстинкт.
Он думал, что потерял его, но он был здесь, снова. И это было хуже, чем боль. Это означало, что покой, который он искал, снова ускользнул. Он был снова втянут в это.
Чёрт.
Монотонный гул серверов вибрировал в стенах офиса, словно пульс огромного, бездушного механизма. Приглушённые голоса коллег смешивались с шелестом бумаг и редкими щелчками клавиатур, создавая фон стерильной, обезличенной эффективности. Офис располагался на нижних этажах одного из тех новых, холодных, стеклянных небоскрёбов, что доминировали над горизонтом Лондона, воплощая корпоративную отстранённость.
Её окно, в отличие от панорамных видов верхних этажей, выходило на серый внутренний двор, окружённый другими стеклянными башнями, создавая ощущение замкнутого пространства. Всё здесь было отполировано до блеска, до стерильной, неестественной чистоты.