Робертс смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. В её глазах он увидел незыблемую решимость и понял: она не отступит. Он тяжело вздохнул, его челюсти сжались.
— Хорошо, Ковач. Отчёт принят, — он кивнул, коротко и резко. — Но я вас предупредил.
Аня вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с тихим, но зловещим щелчком. По спине пробежал ледяной холодок, словно она шагнула за край. Она выбрала истину, и эта истина теперь сделает её мишенью внутри системы, той самой, чьи лабиринты она так жаждала понять.
Кабинет Новака был слишком просторен, слишком чист, слишком пуст. Вид на Вашингтон из окна – город, который он защищал – казался теперь насмешкой, ведь его безопасность строилась на лжи и подставах. Он сидел за своим зеркально полированным столом, отчёт Ковач лежал перед ним — белые страницы, чёрные буквы. Лицо ничего не выражало, лишь лёгкое презрение.
Он читал медленно, вдумчиво, его глаза скользили по строчкам. Когда он дошёл до абзаца о “неподтверждённой роли” и “аномалиях”, уголки его губ медленно поползли вниз, а взгляд заледенел, стал жёстким.
—
Его челюсти сжались. Эта самоуверенная девчонка. Она не назвала его имени, нет, но её формулировки были настолько точны, настолько выверены, что любой, кто владел контекстом, кто знал, что произошло на самом деле, прочтёт между строк, увидит его имя и укажет пальцем.
Ярость клубилась внутри, холодная, безмолвная, она жгла его. Он хотел стереть её, раздавить, из реальности, но она была слишком умна, слишком осторожна. Никаких прямых улик, ничего, что можно было бы легко опровергнуть.
Его рука медленно потянулась, взяла дорогие наручные часы, лежавшие рядом с отчётом, и начала яростно натирать их круговыми движениями, быстро, жёстко. Металл заблестел. Едва заметная дрожь в руках выдавала скрытое бешенство.
— Эта… эта самоуверенная девчонка… — выдохнул он беззвучно.
Он вспомнил свой собственный секрет: поддельный отчёт много лет назад, чтобы спасти карьеру и скрыть ошибку. И теперь… теперь он сам стал уязвимым. Ковач не просто спасла Бауэра, она подставила его, Новака. Он – следующий “остаточный риск”, который система может “устранить”, чтобы избежать скандала. Он это знал, и это знание разъедало его.
Он потянулся к телефону на столе, его голос был спокоен, слишком спокоен, но в нём пульсировала скрытая угроза.
— Подготовьте… э-э… внутренний аудит, — слова прозвучали приговором. — По всей команде Ковач. Начните с неё, с особой тщательностью.
Он яростно повесил трубку и продолжил полировать часы до изнеможения, пытаясь навести порядок там, где его уже не было.
Воздух был влажным, холодным, пахло старым бетоном, и витало одиночество. Джек лежал на узкой койке. Его тело ныло от хронической боли в каждом суставе, в каждой мышце, как будто его скрутили, выжали, а потом бросили. Он проглотил очередную таблетку, не обращая внимания на горький привкус, лишь бы боль ушла, лишь бы дать мозгу отдохнуть.
Из старого, шипящего радиоприёмника на тумбочке доносился искажённый голос диктора, сообщавшего новости о “предотвращённой промышленной диверсии в порту Клайпеды”. Ни слова о нём, ни имени. Система снова скрыла правду, сделала его невидимым, как всегда.
Джек тяжело, хрипло, глубоко и вымученно вздохнул. Глаза закрылись от глубокой, пронизывающей усталости, но где-то глубоко внутри… мелькнуло едва заметное удовлетворение. Сделано, цель достигнута, хотя и ценой его привычной свободы – свободы бежать.
Он взял в руку свой сломанный морской хронометр, тот самый, что нашёл на блошином рынке в Гданьске. Холодный, тяжёлый металл. Он перебирал его пальцами, чувствуя каждую царапину, каждый изгиб. Стрелки замерли в одном положении — символ его собственного потерянного времени и его неспособности вернуться к нормальной жизни. Он прижал его к груди, чувствуя тяжесть металла и пустоту внутри.
Закрытые веки. Вспышка. Лицо ребёнка-солдата в Африке, его глаза, и приказ, который он не выполнил. А потом… кровь его товарища. Чувство вины, оно всегда было с ним, точило его, разъедало, было источником боли и движущей силой.
Он сломлен, так он думал, так убеждал себя. Бесполезен. Но нет, не сломлен, не окончательно. Искра, она мерцала, эта проклятая, отчаянная, ненавистная искра.
Джек открыл глаза и встал. Медленно. Боль пронзила спину, кровать скрипнула. Он подошёл к окну, за ним – серый европейский город. Варшава? Прага? Неважно. Просто ещё одно место, где он мог спрятаться от мира и от самого себя.
Его взгляд был отрешённым, но в нём зажглась горькая, вымученная, несгибаемая решимость.
Борьба продолжалась. Всегда.