Получается, что человечество встало перед пугающим выбором. С одной стороны, сверхчеловек, способный в погоне за своими желаниями положить конец цивилизации, с другой – человек массы, своей серостью, посредственностью и невыразительностью ставящий крест на дальнейшем интеллектуальном, культурном и духовном развитии. О том, какой курс держать между Сциллой индивидуального, но опасного величия и Харибдой деградирующей пошлости, дал ответ Ницше. «Может случиться, что чернь станет господином, и всякое время утонет в мелкой воде, – писал он в „Заратустре“. – Поэтому, о братья мои, нужна новая аристократия, противница всякой черни и деспотизма, которая на новых скрижалях вновь напишет слово: „благородный“»10.
Но что собой представляет «новая аристократия»? Чем она отличается от «старой», на протяжении веков державшей в своих руках бразды правления? Не прослеживается ли в этом призыве ностальгия по тем временам, когда общество делилось, как заметил Дизраэли, на «классы и массы» и когда «столь многое зависело от столь немногих»? Нет, «новая аристократия» или «избранное меньшинство», объясняет Ортега-и-Гассет, – это совершенно не те, кто «кичливо ставит себя выше». Это те и только те, кто «требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно». Это те, «кто зовет, а не просто отзывается». Это те, «кто живет жизнью напряженной и неустанно упражняется в этом». «Благородство определяется требовательностью и долгом, а не правами.
Черчилль пришел к аналогичным выводам. Начинается все с труда, подхватывает он, человек создан для того, чтобы трудиться и стремиться. Признавал наш герой и то, что власть – это в первую очередь ответственность. По его мнению, «причина, почему английские аристократические фамилии произвели на свет столько выдающихся личностей, заключается в том, что вместо огромного богатства они возлагали на отпрысков огромную ответственность». «Их младшие сыновья должны были сами прокладывать свой путь в этом мире, сами вставать на ноги, сами надеяться на свои добродетели и собственные усилия», – отмечал Черчилль. Вспоминаются его слова о Ф. Э. Смите, которого он считал достойной моделью для подражания. «Мало было вопросов и тем, которые не интересовали Ф. Э., а все, что его привлекало, он трактовал и развивал».
«Трактовать и развивать» – вот чем должен заниматься человек, считал Черчилль. Как и Ницше, как и Ортега-и-Гассет, он верил, что именно в меритократии лежит ключ к спасению человечества. Поэтому, чтобы «не стать рабами собственной системы и не дать запущенному нами механизму подавить нас», необходимо «поощрять в себе и окружающих любые проявления оригинальности, всячески экспериментировать и учиться беспристрастно оценивать результаты непрерывной работы всемогущей человеческой мысли»1112.
Одним из определяющих факторов в мировоззрении Черчилля стало его отношение к истории. Для него она не была скучной хроникой далекого прошлого, запечатленного на пожелтевших страницах забытых манускриптов. История представлялась ему живой субстанцией, которую наблюдаешь через призму пытливого ума, изучающего сохранившиеся источники. В какой-то степени история была его призванием. Он отдавался ей сполна в свободное от политики время, считая, что ему есть о чем рассказать современникам и на что акцентировать их внимание в ушедших временах.
В не меньшей степени история была для него отдушиной, возможно, даже немного идеализированной и романтизированной. Особенно в мрачные времена ломки привычных правил и навязывания новых, противных его естеству норм. Сопротивляясь происходящим изменениям, он черпал силы из прошлого, где был порядок, ценилось благородство, а личность что-то да значила. Например, эпоха его предка, 1-го герцога Мальборо, в которой слово «честь» не было пустым звуком, а война была местом, где человек мог проявить себя. «Я болен и устал от современной политики, я всей душой принадлежу XVIII столетию», – признается Черчилль издателю Джорджу Харрапу в 1933 году. Аналогичную мысль он повторит пять лет спустя, заявив во время работы над одним историческим проектом, что путешествие на два века назад является для него «облегчением»1.
С какой бы целью Черчилль ни обращался к истории, он всегда был убежден в полезности ее изучения, выделяя в этом действии как минимум два положительных момента.
