Хотя Черчилль и сам был подвержен указанным ограничениям, он брал от истории больше остальных. Причем это находило отражение не только в его политической, но и в литературной деятельности. Поступки и сочинения Черчилля пропитаны глубоким ощущением историчности прошлого. Философ Исайя Берлин назвал эту особенность «единственным, центральным, организующим принципом моральной и интеллектуальной вселенной» Черчилля. Отсюда подход британского политика к героизации истории. Отсюда его стремление в творчестве не только к объективному анализу произошедших событий, но и к повышению их привлекательности путем соотнесения между собой эпизодов из разных эпох. Черчилль сам признавал, что его книги «не претендуют на соперничество с работами профессиональных историков». Он – художник больших полотен и крупных мазков, он отдает предпочтение батальным сценам и ярким краскам, пропуская их через призму своего интеллекта и опыта. «Я пишу о тех событиях в нашем прошлом, которые кажутся значительными мне, и делаю это как человек, имеющий некоторое знакомство с суровыми испытаниями последних десятилетий»6.
Черчилля можно отнести к метаисторикам, в терминологии автора концепции метаистории профессора Хейдена Уайта. Уайт показал, что для достижения целостности повествования историки используют в своих текстах не только исторические факты, но и литературные приемы, которые оказывают огромную роль на конечный результат их работы. Следуя принципам метаистории, Черчилль ищет в своих книгах ответы на многие актуальные вопросы, характерные для постмодернизма в истории: Откуда мы знаем, что́ произошло? Искажаем ли мы действительность, описывая события? Находят ли эти вопросы место в исторических работах? Что содержит архив и чего в нем недостает? Что историки решают включать или, наоборот, не включать в свое исследование? Насколько форма передачи информации влияет на наше восприятие прошлого? Откуда мы знаем, что X вызван Y, а не Z? История – это наука или искусство?7
Наиболее яркое отношение Черчилля к пониманию и трактовке прошлого проявляется в его любви к рассмотрению альтернативных сценариев развития события. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что история не любит сослагательного наклонения, он обожал этот экзерсис, давая волю своему воображению, а также пытаясь выявить причинно-следственные связи и показать их влияние на текущие события. «Он любил сочинять эфемерные, но восхитительные рассказы о радикальных, несостоявшихся последствиях, к которым могло привести то или иное политическое или военное событие», – вспоминал его личный секретарь Энтони Монтагю Браун8. Для понимания мышления Черчилля хорошо подходят строки из романа Владимира Набокова «Соглядатай» с поэтическим описанием альтернативной истории: «Есть острая забава в том, чтобы, оглядываясь на прошлое, спрашивать себя: что было бы, если бы… заменять одну случайность другой, наблюдать, как из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое время так и не вылупилось, не просияло. Таинственная эта ветвистость жизни, в каждом мгновении чувствуется распутье, – было так, а могло бы быть иначе, – и тянутся, двоятся, троятся несметные огненные извилины по темному полю прошлого».
Впервые Черчилль обратился к возможности анализа прошлого с позиций альтернативной истории в своем втором сочинении «Речная война». Читателям двухтомника он объясняет, что «каждое описанное происшествие – лишь один из вариантов того, что могло произойти, и даже самый незначительный эпизод мог иметь решающее влияние на ход боевых действий». Отмечая «огромное влияние фортуны», он призывает помнить: «„что случилось“ – единственное число, а „что могло случиться“ – легион»9.
