И в этот раз Черчилль находился под влиянием своей веры в судьбу, которая в контексте ответа на указанный вопрос трансформировалась в убеждение, что человеку не только предоставляются возможности исполнить предначертанное, но и даются силы реализовать свой потенциал. «Я не верю в невыносимые нагрузки премьерства, – заявит он накануне своего 60-летнего юбилея. – Есть старая поговорка, которая гласит, что Господь дает человеку столько сил, сколько ему необходимо. На собственном опыте я убедился: в критических ситуациях есть что-то в самом факте вызова. Когда знаешь, что вопросы первостепенной важности зависят от тебя, это активизирует скрытые резервы, поднимая тебя на вершину великих событий». Неудивительно, что, когда в мае 1940 года расклад политического пасьянса выдвинет Черчилля на первое место, он нисколько не дрогнет и с удовольствием согласится возглавить коалиционное правительство в критический момент истории. После окончания Второй мировой войны, вспоминая день, когда он стал премьер-министром, Черчилль следующим образом опишет произошедшую в его карьере метаморфозу, лишний раз подчеркнув специфические особенности своего мировоззрения: «В эти последние, насыщенные событиями дни политического кризиса мой пульс бился все так же ровно. Я воспринимал все события такими, какими они были. Когда я около трех часов утра лег в постель, я испытал чувство большого облегчения. Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию»8.
Начало политической карьеры Черчилля пришлось на 1900-е годы. В этот период происходили тектонические социальные сдвиги, которые сперва приведут к началу мировой войны, а затем – к появлению новых институтов и зарождению нового мира. Наблюдая за формированием новой реальности, Черчилль сравнивал ее с Викторианской эпохой. Основное различие, которое бросалось ему в глаза и на котором он неоднократно фиксировал внимание, состояло, по его мнению, в том, что за последние два десятилетия масштаб государственных деятелей стал мельчать.
Черчилль считал, что определяющую роль в этой трансформации сыграло изменение доли индивидуального и массового начал. Впервые он задумался над этим в Претории в 1899 году, когда в плену у буров проштудировал сочинение Джона Стюарта Милля «О свободе». Именно у Милля он взял на вооружение концепцию «тирании большинства», гораздо более «страшную, чем всевозможная политическая тирания». Ему запали в душу слова философа о том, что «недостаточно иметь охрану только от правительственной тирании, но необходимо иметь охрану и от тирании господствующего в обществе мнения или чувства, от свойственного обществу тяготения насильно навязывать свои идеи и свои правила тем индивидуумам, которые с ним расходятся в своих понятиях». Именно у Милля он прочитал об опасности того, что «мнение масс, состоящих из серединных людей, повсюду сделалось или делается господствующей властью», и «этой тенденции должна противодействовать все более и более резко обозначающаяся индивидуальность мыслящих людей». Именно у Милля он позаимствовал призыв, что «в такое время, как наше, более чем когда-либо надо не запугивать, а напротив, поощрять индивидуумов, чтобы они действовали не так, как действует масса», поскольку отсутствие «сильных характеров» «свидетельствует о великой опасности, в какой мы находимся»[19].
Черчилль подхватил эстафету Милля, начав отстаивание схожих взглядов. В одном из своих выступлений в ноябре 1901 года он признается, что больше всего в современной жизни его поражает «полное отрицание значимости в ней отдельного человека». «В производственной сфере огромные массы рабочей силы организованно противостоят еще более грандиозным массам капитала, и в каких бы отношениях – вражды или сотрудничества – эти две силы ни находились, их взаимодействие в конечном счете неизбежно приводит к подавлению индивидуальности». Аналогичные тревожные тенденции Черчилль отмечал и в политике, где также происходит «постоянное усиление коллектива и общественности и одновременно с этим – неуклонное снижение значимости отдельно взятой личности». Тогда же он поставит диагноз своему времени – «эпохе великих событий и маленьких людей», и на протяжении последующих шести десятилетий будет все больше и больше убеждаться в том, насколько велики события и насколько маленькие люди их вершат.
