То ли у него были серьезные проблемы с самооценкой, и он думал, что всем этим бабам нужна его помощь, а не его член, то ли из-за высокого роста у него в мозгах было нарушено кровообращение.
– Би, я клянусь тебе, я не знал. Я был уверен, что она хочет взять интервью.
– Ганс, это именно то, о чем я говорю. Ты, блин, такой наивный, что не понимаешь, что все эти девки бегают за тобой до тех пор, пока они практически не сядут тебе на лицо? Я не всегда буду рядом, чтобы бороться с соперницами, а сам ты, что очевидно, для этого не годишься.
Я буквально выплюнула в него эти слова, сказанные взбешенным, излишне обвиняющим тоном. Я знала, что он не был виноват в происходящем. Он просто был чересчур добрым и оптимистичным, и ни в ком не видел плохого, и именно за это я в него и влюбилась.
Согласно утверждениям моего профессора по личностным взаимоотношениям, у нас с Гансом было то, что называется –
А Ганс был по-настоящему честной до невозможности, чувствительной, художественной натурой. Каждый раз, когда он обхватывал меня своими татуированными ручищами, я чувствовала себя так, как будто на меня надели шубу из теплых живых щенков, которые хором поют мне признание в любви. Проблема была в том, что с Гансом себя так чувствовали примерно все. Даже Круэлла де Виль не отказалась бы примерить это щенячье пальто.
– Пусти, Ганс. Тебя там поклонницы ждут.
Как я ни была зла, выражение ужаса и отчаяния, появившееся у него на лице после этих слов, вызвало у меня желание раздобыть где-нибудь машину времени, чтобы взять обратно все, что я успела сказать. Это не человек, это единорог. Выдумка. Сказка. Мне каким-то чудом повезло заполучить плохого парня в татуировках, с золотым сердцем и свинцовым членом, и что же я? Вызываю у него комплекс вины, пока он стоит передо мной на коленях на жестком и грязном асфальте?
Это он должен был меня бросить. Я было раскрыла рот, чтобы забрать свои слова, но из него вырвался только изумленный вскрик, потому что Ганс изо всех сил обхватил меня руками за талию и зарылся в меня лицом.
Не отпуская моего туловища, он немного повернул голову набок, только чтобы проговорить:
– Не уходи, Бибика. Пожалуйста. Останься. Знаешь, почему я не понимаю, чего все эти бабы хотят от меня? Потому что я думаю только о тебе. Да я вообще не вижу всех этих девушек, поклонниц и фанаток, – я просто вижу людей, которые не ты, и тебя. Вот и все. Как по мне, так все они просто ходячие говорящие куски плоти, от которых надо избавиться, чтобы прийти к тебе.
Он слегка встряхнул меня от расстройства, а потом поглядел своими подведенными глазами – страдальческое V между бровей стало еще глубже.
– Ты как прекрасная маленькая фея Звоночек со своей этой стрижкой и большими зелеными глазами, но ты еще чертовски умная, и полна огня, и юмора, и я только и хочу посадить тебя к себе в карман и никогда ни с кем не делиться.
Его хватка ослабла, но голос стал заметно громче и возбужденнее.
– Ты не замечала, что я теперь больше не смотрю на тебя со сцены? Потому что я не могу, Би. Я не могу, на фиг, даже смотреть в зал, потому что там всегда найдется какой-то урод, который хочет купить тебе выпить в баре, или увести в уголок, или прижаться к тебе своим хреном, когда ты в первом ряду. Я каждые пять минут вижу какую-то херню, и мне так и хочется прыгнуть в толпу и засунуть зубы этого придурка ему в глотку. Это так сбивает с ритма, что я вообще не могу смотреть на тебя. Я только зубы сжимаю, стараюсь не отвлекаться от музыки и только молюсь, что ты потом, когда все кончится, придешь за сцену. Я только хочу защитить тебя, а там, на сцене, я даже сделать ничего не могу.
Когда до меня дошли слова Ганса, я чуть не утонула в слезах, потекшей туши и облегчении. Я обхватила его лицо обеими руками и подтянула вверх, к своим мокрым соленым губам. Я покрыла его поцелуями, одновременно осознавая, что проблема была не в Гансе. Он-то оказался еще лучше, чем я боялась. А все дело было в том, что я просто его не стоила.
