— Ну, Сашка с покойниками пребывает — и ничего. Весел и прост с людьми! Несмотря на то, что все зубы растерял. А ты впал в состояние религиозной избранности! В гордыню, значит!..
Цахилганов мстил ему за недавнюю свою задушевную откровенность, от которой ослабевает человек,
Барыбин же передёрнулся от душевного неудобства:
— Нет. Хорошо, что мы с тобой до этого редко встречались. Последний раз — аж на выборах… Ты ведь в избирательной комиссии у Соловейчика был? И с самого начала во власть его толкал. Плакаты заказывал!..
— Заказывал. Дорогие, — завздыхал и заворочался Цахилганов. — Но, представляешь? Какие-то падлы,
их тогда перепортили все до одного. Из резинового каблука печать вырезали. И за ночь наши плакаты на стенах проштемпелевали. Черепом со скрещенными костями.
— Всё равно же Соловейчика выбрали. Даже под этим знаком.
— А как ты думал? — засмеялся Цахилганов. — Кто голоса подсчитывает, тот и выигрывает… Впрочем, больше Соловейчика не изберут. Налоговиков распустил. Его бригаду мы бы ещё обеспечили. Не задаром, конечно. За поблажки соответственные. А вместе с этими, с опричниками, не потянем. Захребетников много получается. А они нам нужны?..
Но ни тон Цахилганова, ни эта тема беседы совсем, совсем не нравились Барыбину,
— Да. Если бы не Люба, Андрей… Пути-то наши разошлись давно. Извини, по собственной воле встречаться с тобой я бы не захотел… Ну а по совести — ты кто? — вдруг спросил реаниматор. — Так, для выгоды, демократ, я понимаю. По происхожденью ты — коммунист. А по совести — кто?
— Дур-р-рак ты что ли, — чуть не сплюнул Цахилганов. — Кретин… Нет уже на верхах давным-давно ни коммунистов, ни демократов. Есть только
будь спокоен.
— От слова «демон», что ли? — удивился Барыбин.
— Понимай, как хочешь… У нас нравственно всё, что ведёт к счастью.
— …У вас ведь счастье — это деньги?
— А у вас несчастье — это их отсутствие.
— Ну и как?.. Как обстоит дело с полнотой счастья? — со вздохом спросил Барыбин.
В другое время Цахилганов съязвил бы непременно — по поводу полноты Барыбина,
однако на этот раз он смолчал.
— …А ты, небось, в церковь ходишь? — так и не ответил на вопрос Цахилганов.
Барыбин покачал головой:
— Некогда.
— А… молишься? — со странным, пристальным любопытством допытывался Цахилганов.
Барыбин молчал. И странные тени от немого телевизора ходили по его лицу.
— Да какой из меня молельщик: ропщу. Не верю, что ваша власть от Бога! — наконец сказал он. — Со смирением у меня неважно… У Степаниды твоей всё просто: есть время смиренья — и время борьбы с нечистью.
— Это тебе Степанида говорила? — осторожно спросил Цахилганов. — Что — сама?
— Какая тебе разница… Боюсь я, не обманул бы её этот крутой.
— Крендель! — с ненавистью вымолвил Цахилганов.
— …Она же поверила, твоя девочка, в народное ополченье, в неизбежную очистительную битву. В «Россию Освобождённую»! «РО» — такая у них аббревиатура… — Барыбин покосился на буквы на чайнике. — Поверила, потому и поехала. А неделю назад звонила — не весёлая… Скажи, Цахилганов, а можно ли надеяться на то, что очистительная битва начнётся сверху?!. Ведь может чудо произойти?..
Лазает! Тайно лазает Барыбин по задворкам его семейной жизни. Ещё бы — про такую чушь, как народные полки, Степанидка могла поведать лишь этому инфантильному идеалисту и никому иному –
— Она
Барыбин не замечал цахилгановской ярости.
— Она и матери моей звонила, — признался он бестрепетно. — Они дружны были… Боречку нашего Ксенья Петровна терпеть не могла, а её любила. Умная у тебя девочка. Хочет всё осмыслить, спрашивает о многом…
— Что может понимать эта соплячка?!. Что?!! — закричал на Барыбина Цахилганов. — У меня одна надежда: в Москве — влюбится в трезвомыслящего, практичного человека, замуж выйдет. Тогда все подростковые представленья вылетят из её головы! Спрашивает она, воительница… Скорее бы обабилась. Пока глупостей не натворила.
Барыбин давно уже неспокойно притопывал толстой своей подошвой.
— …Нет, ты — не на грани срыва, — тихо сказал он. — Ты — за его пределами. Ваше богатое счастье, похоже, действительно даётся вам нелегко.
