— Да уж слыхал я про это сегодня. От вашей Марьи. Сговорились вы, что ли? Одно и то же вам на ум приходит… Скажи, зачем они идут в шахты, Мишка? Ну, их отцов насильно туда загоняли. А сыновья добровольно идут — зачем?.. Можно ведь устроить жизнь по-другому. А они, здоровые, умные, молодые, лезут под землю, где темень, холод, опасность. Где человеческие жертвы заранее предусмотрены. И где, вдобавок ко всему, им за работу не платят… Это что же за народ у нас такой особенный — подверженный суициду? Самоистребленью?.. Вожди у нас хороши — те, которые способствуют массовому умерщвленью миллионов. Религию мы выбрали — похожую на умиранье при жизни. Что это, Барыбин?!!
— Вероятно, это народ, которому необходимо быть выше смерти, — сказал Барыбин равнодушно. — Это — «смертию смерть поправ»; я говорю про залог воскресенья. И это народ, который непобедим.
— Зациклившийся на преодолении смерти народ.
— …А вот скажи мне, Барыбин: СССР — то была страна святых?
Реаниматор насупился, глядя в пол. Огромные растоптанные башмаки его были подшиты многократно и многослойно,
— То была страна прелюбодеев, — вдруг решительно сказал он. — Люди стали жить, не венчанными. Дети от таких браков считаются зачатыми в блуде. Какая уж тут страна святых? А неосвящённые свыше браки — они, брат, распадаются. Они счастливыми не бывают. Если же малая ячейка общества распадается — распадётся и общество в целом,
я так думаю.
— Чего ж ты тогда с Марьяной не обвенчался? Праведник?
Барыбин смолчал. Потом налил ещё чаю — из алюминиевого больничного чайника с буквами «РО» на помятом боку — и уж после этого продолжил устало:
— Плохо всё, что без Бога. Очень плохо.
— Да брось ты, Барыба. Неизвестно, что хуже… Вот ты — с Богом. И что? Хорошо тебе?.. Зато нам — хорошо! — развеселился Цахилганов. — Давай, я тебе подкину хотя бы пару тысяч зелёных, на больничное хозяйство. И тебе сразу станет лучше, чем только с верой в милость свыше.
И они едва не рассорились тут же, вдрызг.
— Искушаешь, значит, собака! Не будет толку от твоих денег, не надо, — Барыбин, нервно щурясь, разглядывал свои руки, шелушащиеся то ли от препаратов, то ли от частого мытья скверным хозяйственным мылом. — …Вам, деловарам, до поры, до времени — хорошо.
— А вам — никогда, — сразу ответил Цахилганов. — Хорошо вам, лохам, не будет теперь уж, при капитализме, никогда. Так что, вечно оставаться вам с носом, Барыбка. Таким, как ты…
Реаниматор медленно краснел под снисходительным взглядом Цахилганова,
он медленно вылущивал таблетку валидола из пластикового гнёздышка.
— Ну! Это же ваша власть. Вы победили, — закинув таблетку в рот, сказал Барыбин. — Из всех возможных президентов вам с Соловейчиком нужен был именно такой! Для ваших делишек.
Барыбин тыкал, не глядя, пальцем в экран глухонемого телевизора и краснел всё больше:
— Вам, вам…
— Не только нам, — скромно ответствовал Цахилганов. — Кто бы с нашими желаньями считался, если б не заграница? Ладно. Спасибо за мораль. Так и быть: налажу тебе ящик. Пришлю мастера из «Чака». Приплачу ему за выезд. Деньги не пахнут, деньги не пахнут… А ты думаешь, они, не пахнущие, легко даются? Крутишься так, что о душе подумать некогда.
— Зачем она вам — душа? — рассеянно и невнятно удивился реаниматор, катая таблетку под языком. — В вашем деле это досадная помеха. Да она уж и атрофировалась, поди, за ненадобностью.
— Всё, что атрофируется,
то прежде — болит! — сказал Цахилганов назидательно. — Сильно. Ты посмотри, как душу глушат все, у кого деньги есть.
— Я не психиатр. Но это я запомню. О паталогичности безбожия. Распад тела — неизбежен, — проворчал Барыбин. — А распад души…
это уж только наша собственная
дурь!
Обоюдное их раздраженье, однако, накапливалось в ординаторской подобьем электричества
и прошивало слова —
— Меня Сашка предупреждал. Что ты на религии, Мишаня, повернулся. Я слыхал, кто прочитает Библию трижды, тот умом тронется.
— Работал бы ты с умирающими… Посмотрел бы я на тебя, — косился реаниматор, сглатывая горько-сладкое, холодящее.
