<…> Например, прошло дело Даниэляна [так в тексте] — Синявского. Была реакция в вузах, поскольку все считали себя причастными к интеллигентному кругу. Какой мог быть выход? Можно было бы кого-то порицать. Мы собрали весь актив из 400 человек, и весь наш зал был забит до отказа. Мы пригласили выступить у нас тов. Чечину[171] — члена Верховного Суда, которая вела это дело Даниэляна — Синявского. Она два часа беседовала с ребятами. Может быть, были заданы ей и дикие вопросы, всякие задавались, но она великолепно справилась с этим делом. Прекрасно владеет речью. И должен сказать, что эффект был тот, который мы хотели.
Волна, которая могла бы начаться, она была снята. Была нормальная реакция, и было дано правильное представление. <…>
тов. КРАЙНОВ[172].
<…> Во-первых, элемент политической неграмотности ребят <. .> Неграмотность у нас. Вот возьмите дело Даниэля и Синявского.
тов. ГАНИЧЕВ[173].
Ты говори все-таки о том, что делает комсомольская организация и комсомольцы Московского университета.
тов. КРАЙНОВ.
Да. Вот дело Синявского и Даниэля. 5 декабря, в день Конституции, наши студенты, группа студентов пришли к памятнику Пушкину. Там же собралось всякое отрепье. Они встали на защиту Даниэля и Синявского, но не в этом дело, не в том, что эти люди пришли туда, к памятнику Пушкина. Эти люди пришли туда просто посмотреть, но когда их пригласили уйти оттуда, они не уходили. Наши ребята просили, и мы послали специальных людей. Люди поступили беспринципно. Пассивных тут не бывает. То, что нужно людям, они сделали. Классовый подход нужен. Комсомол — политическая организация, а если она политическая, то нужно подходить с политической точки зрения.
ГОЛОС ИЗ ЗАЛА.
К сожалению, это не записано в Уставе.
тов. КРАЙНОВ.
Да, к сожалению, не записано. Наш комитет комсомола четко отработал — всех 4[174] из комсомола исключил за беспринципность. Если первокурсник работает — это одно, он дурачок, а если работают с 4–5 курса студенты факультета журналистики, это наши будущие советские журналисты, и на собрании делегации [так в тексте] нашего комитета комсомола в течение 4–5 часов доказывать, что это преступление перед комсомолом, то тогда вообще о классовой работе трудно говорить. Сейчас вы все разъедетесь домой, а [для] нас это дело не кончилось. Мы должны как комсомольцы сказать одно слово, что если проходимцы собираются перед Мавзолеем Ленина, то организация комсомола должна выбросить их не только с Красной Площади, но и вообще из Московского университета. Это нужно всем и многим доказывать.
<. .> И последнее. У нас одно большое опасение — проводить все по уставу в настоящей ситуации мы не имеем возможности. Это значит просто исключить из комсомола. Но исключить его через собрание, это долго и трудно.
Я предлагаю, может быть, в крупных первичных комсомольских организациях определить какое-то звено, чтобы можно было пользоваться окончательным правом исключения из комсомола. У нас в университете очень трудно определить, где первичная комсомольская организация. <…>
Потом повезли в больницу — в Кащенко, в детское отделение. Меня там держали, я думаю, месяца полтора-два. Особенно не лечили. Что-то давали, но я выплевывала. Меня там матом научили ругаться, до этого не ругалась, курить не давали. Ко мне относились лучше, чем к психам. Давали понять, что я — другое дело. Они были невероятно советские врачи. Очень плохо относились к больным детям.
Что я тогда об этом думала? Думала, что это очень большое безобразие и что это нарушение прав человека.
Помню, потом рыдала, когда узнала, что осудили Синявского и Даниэля. Стою, курю на лестнице под дверью своей квартиры и реву: напрасно все было, зря демонстрировали, зря стояли, все равно их осудили. Мама эту минуту использовала и говорила: «Ну что ваша мышиная возня? Вы все равно ничего не сделаете. Вон какой шум был, а их все равно осудили».
Как и положено по первому разу, я пробыл в дурдоме 21 день. Там меня кололи всякой гадостью, а потом приходили гэбэшники и начинали меня допрашивать, надеясь, что, будучи не в себе от лекарств, я все расскажу. Но у меня была хорошая школа. Буковский меня научил: о том, о чем нельзя говорить, — не думать и тогда ни в каком состоянии этого и не скажешь. И я ничего не сказал, не проговорился.
Выписали меня с диагнозом: параноидальный синдром. Поставили на учет.
Когда меня отпускали из милиции, С.Я., который попал туда вместе со мной, еще оставался там и ждал своей очереди на «беседу». Придя к Айхенвальдам, я ему позвонила. Он уже был дома и сказал, что, кажется, ляпнул что-то лишнее.
