Федя первым влезает в окоп, за ним внезапно Унылый, я прыгаю вниз вместе с Новеньким, но мы как-то сразу же оказываемся очень далеко друг от друга. Смысла пригибаться нет, шагу нельзя ступить, чтобы не задеть очередной труп, окоп буквально выложен ими. Я не чувствую своего тела, бегу куда-то, ничего не соображая, и тут я натыкаюсь на человека. Он смотрит на меня. Я вижу его лицо долю секунды, но запоминаю на всю жизнь: очень правильные черты лица, густые брови над широко посаженными серыми глазами, ровный квадратный подбородок. Наверное, на «гражданке» этот парень успел охмурить не одну девчонку. Он замешкался, я бью прикладом по этому красивому лицу. Человек падает в грязь, пытается подняться. Я до боли в пальце жму на курок. Но ничего не происходит: магазин давно опустел. Трясущимися руками я с первого раза чудом вставляю новый магазин. Красавчик так и не успел подняться, я знатно его приложил. Очередь в спину – и его мучения окончены. Страшнее смерти может быть только страх перед необходимостью убивать. Я врос в землю, не могу пошевелить даже глазами, боюсь, что встречу еще одного солдата, в которого нужно будет стрелять.
Наконец, ступор проходит, я понимаю, что атака окончена. Возле двух солдат, лежавших лицом в грязь, сидит Федя. Он весь в крови, прижал руки к ушам. Я подбегаю к нему, отнимаю руки, на них нет крови, значит, барабанные перепонки целы, но он все равно меня не слышит. К нам бежит Унылый, такого счастливого и одновременно безумного лица я не видел никогда в жизни. Он бежит, спотыкаясь о тела и не замечая их. Начинает выплясывать, хлопать себя по груди и ляжкам, его разбирает нервный смех.
– Целехонький! Целехонький! Кожа, я живой! Кожа, ебанись! Ха-ха-ха!
Я пытаюсь ему что-то объяснить, но это бесполезно. Тут я вижу других наших ребят. Они такие же очумевшие, как я. Среди них бледный, едва живой Новенький. Он держится за руку, весь рукав пропитан кровью. Унылый тоже замечает его и тут же переключается.
– Ну что, я же говорил? А вы не верили, бараны! Я был первый, кто после меня? Кожа, ты? Да точно, ты был вторым. Потом Федя, глянь на него. А на этого посмотри. – Унылый дернул Новенького за рукав.
Новенький завыл. Я подскочил к Унылому и оттолкнул его.
– Не трогай его, долбаеб. А ну отойди, я сейчас проверю твою неуязвимость, – я схватился за автомат.
Унылый отпрянул, глаза его погасли, он стал приходить в норму. Я выглянул из окопа. Военных врачей не было. Безжизненную пустошь нарушали едва заметные движения раненых, ползущих неведомо куда и молящих о помощи. Новенький взглянул на меня, глаза его помутнели, он потерял сознание. Тут ко мне вернулось самообладание.
– Унылый, хватаем его и тащим к Фельдшеру.
С Новеньким все было хорошо, как и с Федей, уже к вечеру следующего дня с ним можно было разговаривать и не рвать глотку. В тот день мы одержали победу, точнее, нам так сказали. В реальности мы продвинулись на семьдесят два метра. Мы сдвинули фронт на целых семьдесят два метра! Кто-то получил поощрение, кто-то грамоту, кого-то похлопал по плечу командир, ротный, например, стал на шаг ближе к очередному званию. А у нас погиб Картошка, у нас ранен Новенький, у нас контужен Федя. И еще сотни таких же парней: убитых, раненых, оглушенных, одуревших от этого ужаса. Цена этому – семьдесят два метра грязной мертвой земли. Ура победителям!
4
Война войной, а обед по расписанию – так говорил какой-то древний вождь или король, в общем, он понимал, что к чему. После атаки нам дали передышку. Мы еще долго будем приходить в себя, но человек отходчив и достаточно быстро приспосабливается к самым тяжелым условиям. И вот уже после обеда среди нашего сильно поредевшего коллектива можно было услышать смешки и подшучивания. Мы тоже не собирались бесцельно сидеть на поленьях и курить. Новенький и Федя лежали в лазарете, Картошка недавно прошел через тяжелые руки Фельдшера, в последний раз мы видели это массивное глуповатое лицо. Поэтому на «операцию» пошли я, Унылый и Литератор. Может, оно и к лучшему, Унылому даже не придется притворяться, а Литератор достаточно умен, чтобы не выдать себя и нас.
После атаки военный храм наполнялся людьми. Литератор был прав: ослабевшие духом солдаты искали спасения у иррациональных сил, и никто здесь не смел осуждать за это. Военный храм был единственным капитальным зданием, под храмы на любых стоянках отводилось лучшее помещение. В этот раз такой чести удостоилась древняя железнодорожная станция. Еще до революции здесь проходила узкоколейная дорога, соединявшая небольшие ныне вымершие деревеньки. За время окопных боев в Расщелине здание это отремонтировали, покрасили, выбелили, и теперь оно выглядело так, будто вокруг вовсе нет никакой войны. Внутри было темно и тихо. Пахло хлоркой и человеческим потом.
– Тут и без нас хватает массовки, – шепнул Литератор.
– И всего один служитель, – продолжил я. – Ладо, ты пока будь рядом с ним, а я пойду осмотрюсь.