Мы сидим на отшибе, в лесу, на вершине крутой сопки, и смотрим на закат. Решили, что пара бутылок вина может быть распита и сегодня. Тем более Фельдшер сказал, что у него есть знатный запас спирта, и мы все как-то сразу с ним задружили. Вино было кислым, но после наших стандартных безвкусных харчей оно казалось амброзией (это не я сказал, это Литератор, я понятия не имел, что это еще за амброзия). Унылый предположил, что это такая болезнь легких. Литератор долго смеялся, а потом они вдвоем пошли обсуждать что-то политическое. В голове поплыло, меня так и разбирало поболтать о чем-нибудь.
У всех у нас были клички. В школе тоже у многих ребят есть клички. Но в чисто мужском коллективе, особенно когда над вами постоянно нависает смерть, клички почему-то даются всем поголовно, и мало кто называет друг друга по именам. Только если обсуждают что-то очень личное или серьезное, или в случае крайней опасности. Вы, наверное, думаете: «Но он ведь называет Федю Федей». Дело в том, что его фамилия Федотов, поэтому он стал Федей. Есть небольшая группа людей, которые ничем особым не отличились в самом начале своей службы, и никакая кличка к ним не прилипла. Тогда приходится изощряться и выдумывать что-то. У меня такая же история, моя фамилия – Кожанов, а здесь все меня кличут Кожей.
– Федя, а как называли моего брата? Я спрашивал в письмах, но он так и не ответил.
Федя сделал вид, что не слышит, тогда я спросил громче. Он мотал головой, я знал, что он просто решил меня отшить, симулянт хренов! Я переспросил третий раз.
– Отстань.
– Федя! Нет, я уверен, что его не могли звать так же, как меня. Ты сам говорил, что он был смелым парнем. Он должен был чем-то выделиться.
– Отстань.
– Федя, ну скажи!
– «Аквалангист».
– Погоди, он спас кого-то? Нырнул под воду для выполнения какой-нибудь особенной миссии?
Федя улыбнулся. Редкое зрелище.
– Ты правда хочешь знать?
– Конечно. Ты мне про него так мало рассказываешь.
– Сразу после учебки мы попали с ним не в лучшее место. Наша зона ответственности была дикой, совсем не обжитой. Сами все строили. Никакой окопной войны тогда еще не было, поэтому нужник мы сделали основательный. Деревянную будку установили, чтобы, пока гадишь, тебя ледяным ветром не продуло.
– Погоди, какой еще нахрен нужник? Ты мне про брата расскажи.
– Так я и рассказываю. Материала не хватало, доски были тонкие. А брат твой тебе не чета, весил прилично. Приперло его ночью в нужник, влетел он туда, как буря, доски треснули, и пришлось ему окунуться. Мне до сих пор кажется, что я даже всплеск слышал. Выходит это чучело из леса, натурально леший, – тут Федя не сдержался и трубно загоготал. – Вот тебе и секретная миссия!
Мы смеемся. Подходит Фельдшер. Он пьян. Я догадываюсь об этом не по косому бессмысленному взгляду и даже не по неровной походке. Фельдшер одиночка, и только по пьяни его тянет в общество. Еще он молчун, но во время работы его не заткнуть. Наверное, сбрасывает стресс. Сейчас Фельдшер просто усаживается возле нас и молчит. Затем достает телефон (естественно, без SIM-карты, но и такое сокровище есть далеко не у каждого), включает шум морских волн. Мы смотрим в темнеющую даль и представляем, что где-то там за километрами тайги о скалы бьется море. Удары сильные, но спокойные, предсказуемые, мирные.
– Есть мысль, что вражеская артиллерия совсем перепилась, – неуверенно и через силу начинает разговор Фельдшер.
Федя только пожимает плечами.
– Отмечаешь выходной? Ну так радуйся, что они оставили тебя без работы, – говорю я.
– Я и радуюсь. Стреляли куда угодно, только не по окопам. Праздник, он у всех праздник. – Фельдшер поднимает руку, но обнаруживает, что в ней нет бутылки. Смотрит на нее несколько секунд и прячет в карман.
Снова нависла тишина. Даже привычной далекой какофонии выстрелов не слыхать. Я смотрю на Федю и вспоминаю недавнюю атаку. Невозможно не возвращаться к этим воспоминаниям хотя бы раз в несколько часов, они находят тебя даже во сне. Семьдесят два чертовых метра! Федя выругался, втоптал окурок в землю – вечеринка окончена. Таких, как он, я раньше не видел. Тех, кто сохраняет голову на плечах во время боя, очень мало. В основном мы все движемся, как стадо на поле, подгоняемое своими пастухами. Только вместо поля изрытая воронками земля, а вместо пастухов командиры. Мы действуем на рефлексах, и те, у кого рефлексы выработаны лучше, имеют больше шансов остаться в живых. Федя умел думать во время атаки. Но еще меньше тех, кто при всем при этом не ожесточился, не превратился в маньяка. Я видел таких людей, их уже никогда не заинтересует ничего, кроме войны. Они живы, лишь когда над головой летают пули, когда есть возможность безнаказанно убивать и быть убитым. Они никогда не смогут встроиться в мирную жизнь (если такая когда-нибудь наступит). Федя смог бы. Надеюсь, что мой брат был таким же.
– Чего задумался? – спрашивает Федя, пока мы идем в расположение.