Недавно одного офицера хоронили. Его ветер убил. Он шел домой, цепляясь за все, что возможно, чтобы не сносило по гололеду назад. У нас же, как всегда, дом на горке расположен, чтобы интересно было наблюдать всем окружающим: «Доползет или нет?» И где-то наверху в заброшенном доме расшатало и вырвало стекло из оконного проема. Этот прозрачный прямоугольник спланировал на бедолагу, словно падающий кленовый лист, и прошел насквозь, откинув его назад, когда разделял позвоночник. Его таким и нашли утром, с удивленными глазами, разделенного на две части в алых сугробах, впитавших кровь. Бродячих собак, которые взялись за поедание останков, пришлось автоматными очередями отгонять.
Здешние собаки ненавидят людей. Но и это вполне объяснимо. Они такие, потому что их бросили те, кому они так доверяли. Их бывшие хозяева, офицеры и прапорщики, получили квартиру на «большой земле» и уехали навсегда. Они не взяли их с собой (вдумайтесь), потому что билет на поезд и теплоход для собаки, прожившей с ними долгие годы, стоит «как на взрослого человека». Они предпочли им лишнее перевезенное кресло или шкаф. СУКИ! Я сам видел, как это происходит. Они оставляют им на холке ошейник, за который их держат матросы, когда та рвется за хозяином на теплоход. Он, хозяин поворачивается на трапе и успокаивает собаку. Он вкрадчивым ласковым голосом говорит, что вернется. Он говорит это, чтобы та успокоилась. Он приказывает ей сидеть.
Странно, но собаки все понимают и не успокаиваются, но выполняют команду хозяина, потому что их так учили. Только начинают тихонько и жалобно скулить. А потом они приходят и встречают каждый теплоход, обнюхивая каждого пассажира. Они ходят по гарнизону, роясь в помойках, и снова прибегают на причал, откуда отошел теплоход с их хозяином. Они стоят на нем, когда белый корабль только заходит в гавань, как будто усмотрели его издали. Они надеются, что он вернется, он же обещал. Пес уткнется в ноги и завиляет хвостом, показывая, как сильно его ждал. Но он не возвращается. Проходят дни и месяцы, а его нет. Он ведь держал его на руках еще щенком. Он чесал его за ухом. И играл с ним.
«Он не мог предать меня! Нет! Не мог! Этого не мог сделать мой хозяин!» – мысленно убеждает себя пес, которого всю жизнь учили верности, и он не понимает значения слова «предать». И потом боль осознания этого слова приходит к собакам, выворачивая их наизнанку, сбивает их в стаи, которые ходят возле гарнизона, иногда его навещая, чтобы сходу напасть на ребенка или взрослого, чтобы поесть. В отличие от волков, они нападают сходу, и злоба, пришедшая на смену доброте, переносится в их клыки. Стаи породистых собак в ошейниках бродят по заброшенным домам и все равно прибегают на причал, но уже реже, потому что время от времени их отстреливают люди, ведь отрубленная и предъявленная собачья голова стоит триста рублей. Пуля прекращает внутреннюю собачью агонию. А уцелевшие псы вконец дичают и пропитываются искренне заслуженной ненавистью к людям. Я сам видел, как собаки молча плачут, сидя на конце причала, и из их влажных глаз текут соленые слезы. Помню, как один пес, здоровенный черный водолаз раскидал матросов, прыгнул в воду с причала и поплыл вслед за теплоходом, барахтаясь в ледяной воде. Он плыл, пока у него были на это силы. Но на выходе из залива силы оставили его, и он утонул. Люди делали ставки и спорили, «докуда доплывет», а мне «что-то в глаза попало». И я тер их, чтобы скрыть свои слезы…
Я вдыхал терпкий табачный дым, когда с криками и руганью капитан, поеживаясь, вылез из нагретой кабины.
– Кто?!! Кто?!! Кто вам разрешил стоять?!! А ну быстро работать!!!
Его глаза горели тупостью и чем-то еще, что никак не могло гореть в глазах «человека разумного».
– Это я сказал им остановиться, товарищ капитан. Вы куда-то исчезли, и я принял командование на себя. Перерыв объявил, – вступил в дискуссию я.
– Старшина Попов!!! Вы не много ли на себя берете?!! Никаких перекуров, я сказал!!! Вам что-то не понятно?!! Быстро работать!!! – последнее было обращено в сторону трех матросов.
– Стоять на месте! – крикнул я в их сторону, увидев, как те учащенно стали затягиваться и бочком двигаться к кораблю. Блин, ну что за люди такие? Неужели лучше смолчать и тупо выполнять распоряжения какого-то осла? Лишь бы не ругаться?
– Ты оборзел?!! Ты под трибунал захотел?!! – заорал Петров и дико завращал глазами, как волшебник Гудвин, принявший облик огромной головы. – Ты что?! Не знаешь, что неподчинение – это статья?! Я тебя во время боевых действий бы пристрелил!!! – продолжил он, зачем-то почти прислонившись к моему лицу своим. Так близко, что замерзший запах из его рта попадал в струю теплого воздуха из моего носа и, оттаяв, застревал где-то у рецепторов, определяющих запах как «КАКА».
– Из пальца, что ли, застрелишь?! – хмыкнул я. – И с каких пор выпускникам строительных вузов дают оружие?! Да если бы не военная кафедра, ты бы здесь не стоял! Что ты знаешь о военной жизни, если сразу стал начальником?! Ничего!
– Да я тебя сгною!!! – заорал он.
– Ты не первый!!! – заорал я.
