Шерлок особенно любил весеннюю пустыню, когда можно было не носиться по ломкому периметру шакальих меток на пыльных тамарисках, а совать нос в цветы, чихать и фыркать и гонять пчел. В сумерках он исчезал, отправляясь к бедуинской стоянке, куда подтягивалось стадо овец, пахнувшее сыром и пометом. Поднимая пыль, овцы топтались, семенили и, шарахаясь от суетившихся овчарок, втягивались в загон из сложенных камней. Псы встречали лабрадора звонкими, басовитыми и охрипшими голосами, но не рвали – иногда даже позволяли приблизиться к течной суке. Под лунным светом овцы казались грудой валунов. Луна превращала пустыню в широко раскинувшийся сон, обрамленный поверху огнями иорданской, более населенной стороны, возвышавшейся над лезвием ртутного блеска Мертвого моря. Глухов сидел над косогором, поджидая, когда Шерлок вернется после своего весеннего моциона, обычно под присмотром какого-нибудь пса, следившего, чтобы гость наверняка покинул границы владений.
Летом Шерлоку по душе был Негев: перепончатые лапы водяной собаки созданы для песка, тогда как Иудейская пустыня вколачивала в них колючки и камешки, и после марш-броска до заветной стоянки, скажем в Нахаль-Цеелим, перепонки начинали кровить – на последнем этапе Шерлок то и дело припадал мордой к земле, чтобы их вылизать. Воды для него требовалось, как для взрослого человека, а в теньке пес первым делом разгребал верхний, горячий слой почвы, прижимался к грунтовой прохладе пузом – отдышаться – и вывешивал розовый прапор языка из запенившейся пасти.
Единственное, чего Шерлок всерьез боялся в пустыне, – падучие звезды. Метеорит чиркал по небу, как спичка по коробку. И тут пес вздрагивал, поднимал уши и, сиганув было к месту падения звезды, вдруг вставал как вкопанный и поскуливал.
Часто в пустыне Шерлок брал на себя обязанности вожатого, но не вожака. На развилках тропы Глухов давал псу возможность выбирать, и только если тот сомневался, доставал GPS с «километровкой». Что-то чуял Шерлок в пустыне, чего еще не мог разглядеть Глухов. По возвращении пес дня два благоухал пустыней: загривок, уши, грудь были напитаны запахами костра, каменной пыли, шалфея.
Чем же дьявол мог искушать Христа в пустыне, какие богатства мира приоткрыл Ему для соблазна в совершенной пустоте, где нет ни клада, ни обломка? И Глухову казалось, что он понимает, как никто в мире, какие из-под песка и камней можно добыть сокровища – слова, ибо нет ничего в мире дороже слов, речений, сотворивших саму Вселенную.
Джибриль, родившийся в Хан-Юнисе, отец двух сыновей, исчезнувших один за другим в Газе, два десятилетия проработал уборщиком в одной из школ Ашкелона. С незлым лицом, небольшого роста, коренастый, с залысинами на большой голове, с длинным ухоженным ногтем на мизинце левой руки, в неизменной серой униформе, он был хозяйственным, инициативным и услужливым, ценился руководством и пользовался доверием.
9 октября, в понедельник, он пришел к директору школы Керен Шошан (полная крашеная блондинка, за пятьдесят), поздоровался и спросил:
– Как же получилось, что вы так облажались?
– Кто это «вы»? – воззрилась на него заплаканная Керен.
– Ну вы – евреи.
– Евреи?.. Ты уволен, Джибриль.
– Хорошо. Очень хорошо.
– И что ты, Джибриль, будешь теперь делать?
– Сначала я перестану за вами дерьмо убирать. Потом мы вас всех убьем. Потом земля опять будет нашей и мы начнем править.
Директриса заплакала снова.
В тот же день Джибриль на дряхлом пикапе
– Разворачивайся! – резюмировал старший полицейский и протянул Джибрилю его документы.
– Тогда можно я овец оставлю? Я должен их Давиду. Он их потом заберет.
Давид Бахчиян был председателем комитета пайщиков кибуца и занимался распределением парного мяса среди желающих. Овцы среди кибуцников ценились особо, как живые консервы. Их держали во дворах, с ними приходили играть дети, а к празднику Джибриль являлся и за отдельную плату резал и свежевал скотинку.
– Проваливай со своими овцами, баран ты сам.
– Я мигом: туда и обратно…