Магавники переглянулись, и старший махнул Джибрилю со словами: «Ставь машину, дальше пешком». Тот подхватился и сдал назад так, что овцы со стуком опрокинулись в кузове друг на друга.
На юге дрожала и зыбилась столбами взрывов Газа. Садилось солнце. Со времен строительства водоразборного пруда Джибриль сохранил при себе ключ от замка насосной будки, в которой был смонтирован насос, перегонявший в засушливые времена воду на поля и в теплицы. Железный ставень, скрывавший доступ к узлу колонки напорной трубы, обнажал створку, которая была началом туннеля, проложенного под прудом два года назад. Находясь в секретном резерве, туннель был узким, и 7 октября не пригодился для нападения. Грунт вынимался в сторону Газы, к строительству Джибриль отношения не имел, а был лишь наводчиком, завербованным собственными сыновьями. Никто не знал об этом туннеле, кроме командира его сыновей. И мало кто, кроме полицейских, видел, как Джибриль вытолкал из пикапа четырех овец, а потом они не мешкая засеменили по дороге и за пригорком, исчезнув для всех из виду, резко, бегом свернули в сторону пруда. Там, на берегу, Джибриль затолкал овец за дверь насосной подстанции. Два боевых вертолета, принимавших участие в патрулировании побережья, низко, тяжко, с оглушительно стрекочущим грохотом прошли над Зикимом в тот самый момент, когда Джибриль закрывал за собой и овцами ставень, пропадая навсегда.
Ни о чем в своей жизни он так не мечтал, как о том, чтобы кто-нибудь за ним убирал. Вот как Джибриль с помощью «экономики» (чистящее средство, хлорный раствор) драил в школе полы и унитазы, так и за ним в его мечтах склонялись со щетками и швабрами в руках евреи. Джибриль был изобретательным уборщиком: щегольски пользовался пером страуса для смахивания пыли, всегда следил за наличием соли и сахара в учительской, иногда придумывал разные полезные, но нелепые приспособления, например подкладку из линолеума под кофейную машину. Не гнушался протянуть в курилке кому-нибудь пачку сигарет – он курил контрабандный «мальборо» и время от времени снабжал им Ицика – учителя английского, заядлого курильщика. В дни, когда у Джибриля было хорошее настроение, он напевал и приплясывал, особенно завидя в конце коридора кого-нибудь из учителей. 7 октября он читал новости и мечтал, как мечтали его предки, обзавестись пленными рабами-евреями, ему нравилось думать об этом. В Газу к сыновьям он отправился с гостинцами, потому что надеялся упросить их командира – Аймана Салеба – продать ему двух пленных. Айман как раз и нанимал его в наводчики – заведовать подводным туннелем под Зикимом. Сыновья звонили, рассказали, что за каждого пленного берут по тысяче долларов, – для своих.
Айман только хмыкнул: мужик с арбы – ослу легче. Тем более никуда от себя – из тюрьмы – он пленных отдавать не собирался. Но потребовал: «Джибриль, ты сначала их
Джибриль, не промедлив, закивал: «Yes, please. Хорошо, очень хорошо». Он всегда невпопад прибавлял два-три слова по-английски, когда у него было хорошее настроение.
Подземная тюрьма, основанная Айманом Салебом, командиром отряда, где служили сыновья Джибриля, была одним из множества разбросанных по Газе общежитий и напоминала ту же школу, в которой теперь навсегда закончились занятия, только закопанную на пятьдесят метров под землю. В качестве надзирателя Джибриль исполнял те же обязанности, что и в мирной жизни: оттирал и подклеивал кафель, обваливавшийся от бомбовых ударов, после подметал и мыл полы – на восточный манер, поливая водой и загоняя ее резиновым скребком в дренаж, – мыл посуду, следил за наполнением титана кипятком и, казалось, был исполнен нормальности, производя успокоительную и в то же время дикую, словно спрятанный под рубашку распоротый живот, обыденность. Он привязался к Артемке и отчасти к Асафу – к сожалению, от этого поджарого, высушенного солнцем человеком резко чем-то пахло: воняло страхом, неким запахом, который редко чувствуется человеком в обычной жизни. Асаф был родом из Реховота, работал геодезистом, с напарником они делали съемку дренажных акведуков неподалеку от Нир-Оза и были захвачены вместе с оборудованием: у самого ни царапинки, напарник убит.
Однажды Джибриль вошел в камеру к Артемке и Асафу с инструментом и сумкой, в которой были сложены четыре взрослых памперса. Инструментом служили проверенный при холощении баранов разъемный слесарный ключ и бейсбольная бита, обернутая в лоскут овечьей шкуры. Оба заложника дремали под морфином, который Джибриль замешал им в хумус полчаса назад на ужин. Два удара каждому по темени окончательно решили дело –