7 октября полностью

Пленники были разбросаны по всей Газе: распределены по хамулам – большим семьям, составлявшим основу того или другого клана. Пропавшие в Газе сыновья Джибриля последовали общему примеру и отстроили своим семьям подземное общежитие при тюрьме – часть военной грибницы, предназначенной выигрывать не территории, но время, нужное как рычаг политического давления. Это было не просто «секретное метро» – это был огромный подземный город со своими предместьями и окраинами, со своей транспортной системой, сведения о которой были малодоступны самим ее пользователям. Комнаты со спортивными снарядами, склады продовольствия, наполненные сухпайками из европейской гуманитарной помощи, водяные цистерны, генераторы, баки с топливом.

Асаф – лет сорока, отец двоих детей-подростков, ездивший на пижонской белой красавице Alfa-Romeo Giulia, хозяин старенькой лохматой собачки Ричи, подобранной когда-то на заправке в Галилее и названной в честь Ричи Блэкмора, недавно начавший изменять жене с ее коллегой по телекоммуникационной компании Bezeq, – никак не мог оправиться от происшедшего с ним. Он почти не разговаривал с Артемом и большей частью лежал лицом к стене. Артем интуитивно старался не вспоминать жизнь на свободе, но вспоминал ее косвенно, например, пользуясь методом отца: засыпать с какой-нибудь геометрической задачкой в уме, чтобы утром обнаружить в голове решение. Мать он тоже вспоминал, представляя иногда, как она сейчас убивается. Вспоминал Леру, свою первую любовь, как они ездили на Кипр, в Грузию и Париж, где забирались на Триумфальную арку и грелись в конце ноября, держа по очереди пакетик с дымящимися жареными каштанами. Асаф часто плакал, Артемка тоже втихаря поскуливал, но все-таки пробовал не столько Асафа развеселить, сколько самому отвлечься – приглашал товарища играть в нарды, пробовал пересказывать ему любимую книжку детства – «Пятнадцатилетний капитан», в которой самостоятельно выдумал дополнительную главу про путешественника Самюэля Вернона, – но на Асафа мало что действовало, так что Артем заканчивал раунд бодрости и, беззвучно плача, тоже отворачивался к стене, чтобы ложкой еще глубже процарапать на ней буквы S.V. – Samuel Vernon.

Артем служил в отделе координации в штаб-квартире дивизии «Газа», и среди прочего в его обязанности входил досмотр грузов на КПП. Все началось с жужжания. Он был дежурным на своем КПП, не работавшем по субботам. Только что позавтракал дошираком, заварил кофе в стаканчике, и раздалось жужжание – дроны с камерами зависли над узлами вышек связи, потом захлопали взрывы, появились мотоциклы, пикапы. Упали навзничь ворота. Его оглушили прикладом, связали стяжкой для проводов и забросили в кузов. Очнулся он в темноте и провел в ней еще сутки. Но началось все с жужжания – это было мгновение, в которое не он, а какая-то часть его вспомнила, как они с отцом с первым их дроном приехали в Мицпе-Рамон и отсняли с воздуха первый свой ролик. Им повезло: над кратером в тот час проходили учения ВВС и звено истребителей с режущим уши ревом прошло далеко у них под ногами, а один F-16 дал свечу в зенит, так что где-то в финале с заднего фона ворвался в кадр. Вот это он вспомнил, когда в темноте связанными затекшими руками ощупывал стены и дверь каменного мешка.

Какое-то время Джибриль держал овец вместе с пленными. На пленников и так приходили посмотреть дети, а теперь они зачастили из-за овец. Асафу это не нравилось, хотя он настолько трудно жил в плену, что, казалось, ему должно было быть все равно. Асаф мученически морщился, когда овцы тыкались в его ноги мордами, и однажды буркнул: «Мы скоты. Не хочу подыхать скотиной». Артемка, напротив, обрадовался живому соседству, тем более что овечий помет не вызывал у него брезгливости, а напоминал, как они с отцом ездили на каспийский Апшерон, где отец вырос. Он привел сына на пустырь в конце улицы своего детства, и под высоченным тутовым деревом, вокруг которого среди верблюжьих колючек и солодки паслись в то время овцы, они лакомились вместе с животными упавшими ягодами, проворно выбирая их липкими пальцами меж катышков помета. Почему-то детство отца, точнее, его рассказы, книги, которые он тогда читал, музыку, которую он тогда слушал, Артем воспринимал как содержание райского времени. Наверное, потому это так было, что у него самого детство оказалось несчастливым из-за постоянной ругани матери с отцом. Он гладил овечек, тискал, давал им легкого пинка, когда они слишком наглели, иногда прижимался к мягким их бокам, вдыхал овечий мирный – теплый и сытный – запах, который заглушал спертую сырую вонь подземелья.

После мухаси Джибриль принес заложникам тарелку с медовой фисташковой пахлавой. Они не притронулись, но Джибриль и не надеялся, что приношение пойдет в ход.

Асаф покончил с собой на третий день после того, как с них сняли ремни, тут же, едва Артем снова, после еще одной порции морфия, заснул. Первое, что он увидел, когда открыл глаза, – расшнурованные солдатские ботинки.