Другая работа состояла в том, что он был помощником геодезиста, таскал по горам теодолит и GPS-приемник — но недолго, поскольку быстро сгорел на солнце. Сразу после он обрел посильную должность — младшего научного сотрудника в физической лаборатории университета в Ариэле. Там его задача заключалась в том, чтобы проводить эксперименты по остановке лазерного луча в плотных средах, а также участвовать в семинарах, на которых помимо научных докладов читались и доклады по еврейской футурологии, точнее эсхатологии. Это было привилегией и пристрастием начальника лаборатории Шимона Левина. Глухову нравились его научные занятия благодаря случайной, казалось бы, метафоре: луч света замедлялся в специальной среде подобно тому, как, он был уверен, в нынешние времена замедлилась мировая история, придя к своему эсхатологическому завершению. Умный и талантливый, религиозный сионист и физик с философским уклоном — разносторонне образованный Шимон прилагал все возможные усилия, чтобы наполнить университетскую среду в Ариэле правильными и даже выдающимися участниками научно-исследовательского процесса. Это было непросто, потому что Ариэль находился на «территориях» — в Шомроне, то есть в Самарии, благодаря чему европейский путь развития его сотрудникам был заказан. Единожды засветив свое имя в Ариэльском университете, вы вычеркивали себя не только из списков претендентов на европейские гранты. Вы не могли отныне поехать на конференцию даже в Китай. (Сам Шимон как-то все-таки получил приглашение от великого Янга поработать в Шанхайском университете, но при условии никуда не выезжать в течение всего времени контракта.)
Дорога из Иерусалима в аэропорт долго шла под гору, двигатели почти не расходовали бензин, а электромоторы за время спуска щедро наполняли батареи. Машины летели как на крыльях, лишь изредка оттормаживаясь на особенно затяжных спусках, благодаря чему река автомобилей впереди вспыхивала алым отсветом стоп-сигналов. Где-то на середине пути, всегда в одном и том же месте, сразу после канареечно-желтой заправки PAZ, в салоне любой машины щелкала мембрана неполной пластиковой бутылки с водой, если таковая имелась, отмечая особенно резкий перепад высоты, а значит и давления. И у многих в этом месте закладывало уши. Почти километр резкого спуска и смена климатических зон вместе с потеплением чуть ли не на десять градусов придавали дороге ощущение телепортации. Горы за монастырем молчальников в Латруне сменялись равниной, и по обочинам начинали нестись заросли розового олеандра. Недлинная очередь на КПП продвигалась в виду спецподразделения снайперов, стоявших на изготовку под козырьками, после чего следовала долгая — километров семь — петля подъезда, специально устроенная так, чтобы у службы безопасности было время для перехвата и обезвреживания террористов, вздумай они напасть на аэропорт. Вдоль дороги по правую руку темнели зеленью сады грейпфрутовых деревьев, огромные желтые плоды на них напоминали елочные новогодние шары. На островках безопасности вереницей мигали аварийками автомобили встречающих, которые так экономили на оплате стоянки. Дальше, после въезда под шлагбаум, возвышались железобетонные этажерки двух парковок: Orange и Vineyard. Глухов отправился на эстакаду для вылетающих пассажиров и высадил Йони там же, где его обычно подбирал: перед входом под огромным номером «32». Помогая вынуть из багажника чемоданчик, Иван спросил друга: «Можно я поживу у тебя в Ницане?» Чуткий Йони заподозрил неладное, но не сморгнул: «Живи. Ключи дать?» — «Давай». — «Шерлоку — привет, почеши его от меня за ушком», — произнес Йони, протягивая связку ключей, после того как снял с нее здоровенный ключ от оружейного сейфа.