Да, время остановилось, и Газа теперь влекла Глухова, как отсвет ядерного взрыва наводит полет мотылька. Начал он с того, что подвизался в группу волонтеров — возить еду солдатам на «Трехречье», на перекресток за Офакимом перед въездами на три военные базы. Обеды готовила Лиора, бездетная женщина лет пятидесяти, религиозная, с мужем, изнывавшим от безделья, благодаря чему он один за другим регистрировал патенты на фантастические изобретения. Так что один раз Глухову пришлось отбояриваться от покупки прибора, исцелявшего сердечно-сосудистую систему, — для лечения надо было прикладывать источник лазерного света к запястью. Лиора собирала деньги на обеды в фейсбуке [3], и Глухов явился к ней сначала с тысячей шекелей, на которые они вдвоем отправились в супермаркет за мясом для котлет. После он помогал ей раскладывать еду по индивидуальным подносам с ячейками из фольги, грузил триста обедов в свой Jeep Patriot и мчался в Негев. Дикая, по его понятиям, пустыня начиналась за Беэр-Шевой, он сворачивал на едва заметную на карте прерывистую дорогу — малолюдную в обычное время, но не в военное. Здесь теперь тянулись вереницей танковые тягачи, военные на личном транспорте откатывали с базы или возвращались из увольнения, бешеные «хаммеры» на обгоне уходили резко на обочину и так — справа — объезжали пробку. По обе стороны от дороги тянулись запретные полосы полигонов, на которых тренировочная стрельба иногда достигала такой интенсивности, что с непривычки люди глохли. Полигоны от дороги были отделены брустверами выше человеческого роста, обсаженными живой изгородью из опунции — ветвистого кактуса, абсолютно непроходимого, надежного и иногда единственного источника влаги в этой пустыне. Глухов увидел мигающий аварийками «хаммер». Как и все остальные армейские машины такого типа, автомобиль был без дверей, вместо которых в проемах имелись навесные поручни — провисшие канаты на съемных кольцах. Они напоминали ему ограждение в музее перед особо ценными картинами — веревку в бархатном чехле: в детстве он обожал ходить с родителями в Пушкинский музей, и благодаря этому «хаммеру» Иван, остановившись рядом отлить, вспомнил счастливое детство — да, он был мамин сын, абсолютно, и когда брал на руки Артемку, представлял себе, как и с каким восторгом на руки брала бы внука мама. Как его самого когда-то.
Расстегивая ширинку, он сунулся на бруствер, но был отброшен живой изгородью, обжегся о колючки. У мигающего, но заглохшего джипа сидели два солдата: судя по доносившемуся запаху и звукам, один, сгорбившись, курил в кулак и горько плакал, второй стоял над ним и успокаивал. «Наверное, погиб кто-то из знакомых», — подумал Глухов и снова уселся за руль.
Подъезжая к «Трехречью», он позвонил Еве, и она уже ждала его у КПП с группой солдат. Потертые, грязные, замученные, спящие на пенках под навесами для машин или там, где придется, где упадешь после возвращения из Газы, они разобрали стопки еще теплых подносов в мгновение ока, стоило только открыть багажник, и Глухов остался наедине с Евой — корпулентной рослой девушкой с тремя серьгами в одном ухе и с плохой кожей, — с которой он познакомился несколько дней назад благодаря Лиоре, ее дальней родственнице.
— Спасибо вам, — устало сказала Ева.
— Скоро еще подвезу, — отвечал Глухов. — Может, вам что-нибудь другое надо?
В своей части Ева отвечала за складской учет снарядов для танкистов. Но, как и многие в армии, была мастером на все руки — однажды Иван видел, как она самостоятельно разгружала тягач: забралась в танк, завела мотор, высунулась из люка и с криком «Поберегись!» скатила махину на дорогу, чтобы газануть на развороте и, лязгая гусеницами, умчаться на базу.
— Нам нужны раскладные ножи, такие multitools, если знаете. В них пассатижи и разные отвертки. В танках полно всякой мелочи, которая постоянно развинчивается от тряски и надо завинтить обратно.
— Я понял, — ответил Глухов, повернулся, сел за руль и через неделю привез в часть десять коробок с ножами Leatherman и десять коробок с пиццей «Маргарита».
— Спасибо, — кивнула Ева, распаковав одну коробку c Leatherman, — как раз то, что надо.