В общем-то под землей было не так уж страшно, не страшнее действительности, царившей на поверхности. Ощупывая впотьмах гигантскую пустоту, он представлял целое и части в качестве видений. Вот почему он повсеместно встречал привычный и фантастический опыт, привычное и фантастическое прошлое. Поначалу его забирал испуг, будто его путешествие настолько безгранично, что в конце концов он не найдет Артемку. Но вскоре Глухов понял, что то, что он видит, — это подлинный Израиль, в котором убили всех людей. И осознал тогда он: Бог освящает оба храма Своей славой, проявляющейся как в свете, так и во тьме; вот только в отличие от света темнота дарит пророчества.
И вот он наткнулся на что-то по-настоящему поразительное. Это случилось в одном из нижних павильонов, освещавшихся скудно двумя-тремя ртутными лампами. Как правило, это были неясного назначения резервуары, забранные под купол, с низкими скамьями, расставленными по периметру, как в спортзале. И однажды он наткнулся в таком резервуаре на макет Второго храма и оторопел. Это был плененный Храм, это была модель размером примерно сорок шагов на тридцать, и поначалу Глухов долго рассматривал крохотные камушки кладки, ощупывал зубцы стен, башни, пробовал кладку пальцем на прочность, к Стене Плача он прикоснулся ладонью и наконец, присев на корточки, решился заглянуть внутрь галереи, из которой Христос изгонял торговцев… Он весь день, возвращаясь снова и снова, поражался филигранности отделки, точности копии, включавшей в себя подробности интерьеров, которые он мог разглядеть, подсвечивая фонариком, сквозь крохотные оконца — на них были крепко установлены черные металлические (он обстучал ногтем) решеточки. Глухов привставал, поводя фонариком по сторонам, подобно луне высвечивая мрачный зубчатый абрис древней храмовой крепости.
Конечно, ни о каком равном масштабе конструкций или о подобии Израиля своему подземному отражению речи быть не могло. По его подсчетам, объем всего грунта, вынутого при строительстве даже московского метро, — пятьсот двадцать два километра путевых туннелей, шестьдесят два километра эскалаторных спусков и сто пятьдесят вестибюлей — не превысил семи горок под стать пирамиде Хеопса.
Но все равно обширность здешних подземелий раздавила его воображение. И не только потому, что лабиринт всегда больше своего развернутого пространства… Это была система подземных коммуникаций, включавшая в себя и автомобильные туннели, и водные каналы, выполнявшие не только функции водохранилища, но и транспортные. А как еще тогда объяснить наличие понтонных грузовых платформ у швартовых площадок, на которых он ночевал, после долгого перехода успокаиваясь мягким журчанием воды и запахом речной свежести?
Под землей он находился в зримом сне, в обмороке, словно недра, породы древних периодов, вещество первоистока, никогда не знавшее человека, проникали в него своей мертвой, влекущей энергией. Подобно тому как известковые воды напитывают живую ткань будущей окаменелости, ему казалось, аура, эманация доисторических пород входит в его плоть. Он замирал при одной мысли о том, что Неживое вдыхает в него собственный смысл, уподобляя сознающей себя неорганике. И от того было просто постичь целесообразность подземного организма, что ее не было. Все мизерные функции скрытой побочной системы туннелей сводились к эвакуационным сообщениям с убежищами. Никто особенно и не заботился о сверхсекретности подземной Газы. Глухов повсюду обнаруживал какую-то жизнь, следы костров, стоянок, находил схроны припасов, не раз ощущал себя под разведывательным наблюдением. Потом понял, что подступы ко всем более или менее занимательным пунктам, возможно прямого военного назначения, были тщательно запечатаны. Не раз, распутав труднодоступный лабиринт многоэтажных переходов, он утыкался в глухие, крашенные голубой краской железные двери без единой щелочки или отверстия, открывавшиеся, очевидно, изнутри. Понятно было, что за этими дверьми находились объекты высокой секретности.
Глухов давно потерял ориентир, с некоторых пор он и не пытался оценивать свое местоположение. В тот или иной день, когда требовалось подняться на поверхность, чтобы пополнить запасы влагоупорных спичек, батареек, сухарей, орехов и сухофруктов, он просто выходил наружу и уже не удивлялся тому, куда попал, — все было пустыней или руинами, где все-таки можно было поживиться чем-то полезным для дальнейшей жизни…