Также верблюдице были известны карты подземных вод, и многие ее перемещения соответствовали направлениям течения грунтовых ручьев, сообщающих поверхности питание, которое выражалось хотя и в малозаметном, но для животного очевидном изменении типа растений, их сочности, и подсказывало, насколько близко находится оазис. Глухов этого не осознавал, но привычка, которую он приобрел за последние дни, — быть рядом с Генриеттой — облегчала ему тяжесть отчасти бесцельного блуждания. Во всяком случае, ему тоже было одиноко и страшно в Египте. Несколько раз в обрывистых вади Иван обнаруживал кельи древних — византийских времен — монастырей. При такой находке Глухов укладывался на край обрыва и тщательно рассматривал в прицел устройство лавры. После чего начинал пристреливать винтовку по ступенькам, соединяющим разные ярусы (достать анемометр, таблицы, записать новые результаты, внести корректировки, подкрутить прицел), — и постепенно Глухов привык, что пустыня — это некий океан Солярис: она была полна видений, в том числе ему встречались колышущиеся шатры, возле которых никого не было, но отчего-то вот эти растворяющиеся при приближении миражи не оставляли сомнений, что это стоянки древних евреев.
Если духи где-то и обитают, думал Глухов, то в неприспособленных для обыкновенной жизни местах. «Недаром философ Соловьев на встречу с мировым духом мудрости — с Софией — отправился в пустыню, а не, скажем, в библиотеку или храм. Это интересно, поскольку места, непригодные для жизни, всегда ближе к черте, за которой начинается потустороннее существование. В аду Данте ледяное озеро Коцит заставляет вспомнить о льдах Арктики и Антарктики, вспомнить Амундсена, скормившего этим льдам своих верных собак. Вершины Гималаев, семитысячники Памира — это, прежде всего, символ преодоления небытия, абсолютного термодинамического нуля, царства неподвижных молекул. Ни эскимосам, ни памирцам, ни непальцам, прожившим тысячелетия у подножия бездны, никогда не объяснить, что пытаются, женившись на смерти, обрести покорители полюсов и горных вершин — в нежилом царстве духов». Когда-то Глухов провел лето на Памире и там услышал загадочную легенду о «верхних людях», обитающих на нежилых высотах. Они прозрачны, но на закате их иногда можно заметить в виде золоченого отблеска множества граней. Они великаны, в два-три раза выше обычных людей, их кони питаются снегом. Время от времени они спускаются в долины и забирают к себе в рабство мужчин и женщин, также и для продолжения рода. Эта легенда возникала еще и в связи с историей о погребенном под водами из прорвавшейся плотины ауле. Оставшиеся случайно в живых после этой трагедии жители верили, что накануне вечером в их селение явились верхние люди и увели с собой всех; что теперь их сельчане обитают где-то высоко на заснеженных, пронизанных пургой вершинах, являясь в нижние миры от тоски; что есть в одном селении женщина, к которой по ночам приходит исчезнувший муж.
Глухов жил на краю Иудейской пустыни, на двадцатом этаже, достаточно высоко, чтобы видеть из окна далеко расстилающийся складчатый ковер верблюжьего цвета, который вел путника в самую глубокую впадину на планете. И не раз, слыша на закате далекие, но пронзительные вскрики цикад и могучий стрекот акрид, он всматривался в это сакральное пространство. При этом возникало ощущение, вполне пригодное для рождения мифических историй. Со стороны Вифлеема иногда мог доноситься глуховатый колокольный звон, и тогда Глухов испытывал легкость на сердце, особенно если вглядывался в витки грунтовой дороги, по которой когда-то люди направлялись в Иерусалим, — и будто выныривал из сумрачной зоны необитаемой глубины, чтобы выбраться на палубу реальности.
Ночью Глухов лежал под звездами, на этот раз без луны, не смея зажечь костер, и смотрел в ночную мглу: что там делает сейчас Артемка? — далеко за этой тьмой и во тьме подземелья пустыни — или он уже мертвый лежит там? что тогда осталось от его робкого большого тела?.. Глухов приподнялся, потому что от глубокого свечения Млечного пути закружилась голова — казалось, он начал падать в небо. Стало уже поздно, горизонт просветлел, всходила луна, и, чтобы отключиться до ее появления, Глухов завернулся в спальник, согрелся и уснул.
Утром верблюдица исчезла. Судя по следам на дюне, она ушла в Синай, оставив по себе пустоту и одиночество.