– Кэт, – обращается ко мне мистер Гарсия.
Я прикрываю рукой написанное.
– М-м, что? – Я пытаюсь не думать о том, что все двадцать пять одноклассников смотрят на меня.
– Просперо. По-твоему, что он символизирует?
Черт. «Буря»[44]. Не читала.
– Это имеет значение? – уточняю я.
– Ха, интересный вопрос. – Гарсия прислоняет к плечу свою указку. – Имеет ли значение символизм?
Он надолго умолкает, словно решает для себя, важно ли то, что его работа – ложь от начала до конца.
– Скажем так, – наконец произносит Гарсия. – Разгадывая символы, мы выступаем в роли Бога. Благодаря символизму мы представляем не просто действия и события, а видим более широкую картину. Любая история, если оценивать ее через призму символики, приобретает четкую структуру и выразительность. Символизм привносит порядок, которого мы не наблюдаем в хаосе реального мира. Что касается «Бури», символизм особенно важен в случае Просперо, которого часто называют… – Гарсия пишет на доске почерком, похожим на шрифт «таймс нью роман», – зеркалом Шекспира. Просперо автор, по сути, беззастенчиво наделяет собственным голосом.
Он кладет мел и старательно отряхивает с пиджака белую пыль.
– Итак, давайте вернемся к странице тридцать шесть в тексте…
Я снова принимаюсь писать на парте.
Когда звенит звонок, Гарсия обращается ко мне:
– Кэт, можно тебя на секунду?
Мои одноклассники со смехом перешептываются, направляясь к выходу. Игнорируя их, я проталкиваюсь к учительскому столу.
– Что?
– Какой у тебя следующий урок? – спрашивает Гарсия, усаживаясь за стол.
– Никакого. Свободное время.
– Прекрасно. Замечательно. Не хочешь присесть?
– Не… особенно… – Я смотрю на дверь, которую с щелчком закрывает за собой последний из покинувших класс.
– Располагайся, – говорит Гарсия. – Я хотел узнать, у тебя все нормально?
– А почему у меня что-то должно быть ненормально?
Он пожимает плечами:
– Да мало ли почему. У тебя проблемы личного характера, и с одноклассниками ты не ладишь. Возможно, поэтому ты вот уже три недели не сдаешь домашние эссе.
А-а-а, вот в чем дело. Мог бы прямо так и сказать.
– Значит, я попала в отстающие? – констатирую я. – Что от меня требуется?
– Ну, во-первых, начни регулярно посещать занятия, – отвечает он.
Меня удивляет, что Гарсия не поднял этот вопрос. Сам он исключительно требователен к себе – всегда говорит, что обязан провести урок, даже если пришел один человек. Вообще-то, его фанатизм абсурден. Он болел половину сентября, но ни разу не пропустил свой урок. Хотя, отдаю ему должное, он никого не заразил. Возможно, потому, что у него на столе, как у гермофоба[45], стоит двенадцать разных бутылочек с дезинфицирующими средствами для рук.
Гарсия выдвигает один из ящиков, перебирает папки, промаркированные цветными полосками, и вытаскивает из одной какой-то листок.
– Это компенсационное задание, – говорит он, вручая мне листок. – Сочинение по «Буре». Напишешь и вместо последних двух нулей получишь по пятьдесят баллов. На пятерку не выйдешь, но уже будет легче.
Я убираю задание в рюкзак, скептически глядя на Гарсию. Он наверняка знает, что эту пьесу я не читала. Не идеалист же он.
Гарсия молчит, и я, решив, что разговор окончен, собираюсь уходить.
– Кэт, подожди.
Я останавливаюсь:
– Что?
– Я ведь не из праздного любопытства поинтересовался, все ли у тебя хорошо. – Он складывает на груди руки. – Дело не только в твоей успеваемости по английскому и литературе. Сейчас еще начало ноября, курс рассчитан на год. К маю ты выправишь положение с оценками. Я в этом не сомневаюсь.
– Я серьезно говорю, – добавляет Гарсия. – У нас еще будет много проверочных тестов. Готовься к ним основательно, напиши это сочинение, и все будет прекрасно. Меня беспокоит другое.
– Что же?
– Ко всему прочему – помимо твоих пропусков и нежелания работать на уроках – я давно не видел, чтобы ты улыбалась, смеялась или с кем-то общалась. Ни здесь, ни на репетициях.
От его упрека я встрепенулась.
– М-м, вы ведете счет моим улыбкам? – съязвила я, сознавая, что грублю. – Какая разница, улыбаюсь я или нет? Я что, обязана быть счастливой?
– Нет, конечно. Но если я как-то могу помочь…
