А в этот момент дежурный как раз решает проверить оружие, благо что пересменка, передергивает затвор, совершенно позабыв выдернуть магазин. Спуск – выстрел и всеобщее онемение, потом возня и голос:
– Уже застрелили…
Словом, хороший был корабль. Сколько раз он горел… Он горел, а мы его тушили.
А сколько у нас летунов погибло! Только поговорили, он сел в свой самолетосамокат, разгоняется, срывается с палубы и, так и не набрав высоту, падает в море.
Погружающийся самолет еще виден сквозь толщу воды, а мы на полном ходу на него наваливаемся. Так что не люблю я ничего металлического.
Потом вдовам трудно доказать во всяких там инстанциях, что муж погиб, а не пропал без вести, потому как тела-то не нашли.
А нет тела – пенсии нет. Не оформить по нашим законам пенсии без тела, чтоб их зачали по будильнику.
Так и будет числиться «без вести».
Ах, как прекрасна полярная ночь где-нибудь там, на 69-й параллели, когда мороз добавляет в воздух свои истолченные бриллианты, а на небе самый сумасшедший художник – природа – вдруг поведет-поведет невесомой своей кистью, чуть коснувшись небесного края, и уже отринет, отпрянет, потому как чудесные краски сами взметнутся, образуя удивительные вихри, меняющие то скорости, то направление – как это и случается с дуновеньями – и цвета.
А ты стоишь, как осел, запрокинув башку, лишенный начисто собственного тела, то есть веса и дыхания, и думаешь о том, что такое красота, и о том, как она холодна, безразлична к твоей незначительной жизни; и в душе возникает щемящее чувство всеми покинутого, в котором никогда-никогда не разберешься, а потом возникает еще одно чувство – на этот раз радости от того, что живешь, наверное, козлина ты этакая, а потом и задора – а как же еще – хочется прыгать, орать, делать всякие глупости.
Так стоял Сова, и смотрел он в небо, а потом он ощутил в себе вышеотмеченную радость и вышеупомянутое желание пошалить, оглянулся вокруг и увидел там, вдалеке, на дороге, собственную жену.
Она шла домой с сетками.
И Сова немедленно побежал.
Не к жене, конечно.
Он побежал домой, чтоб успеть раньше жены, чтоб успеть устроить ей незначительную веселую глупость, без которой так скучно-тоскливо жить, когда вокруг такая бесчувственная, невозможная красота.
Не зажигая свет, он в шинели вошел в ванную и спрятался там просто за пять минут до прихода жены.
И она вошла. Сперва в дверь, потом в ванную.
А Сова еще в темноте шагнул ей навстречу и сказал: «Ав!»
Она с ним две недели не разговаривала.
– Абсурд – это высшее проявление математики. Собственно, абсурд – это и есть математика со всеми своими проявлениями. Вернее, так: логическая формула может быть описана с помощью уравнения, в котором цифры заменены словами, которые, в свою очередь, очень здорово описываются этими цифрами, которые – на этот раз слова – из-за этих цифр в падежных окончаниях не всегда связаны между собой. Это и есть абсурд. Понятно?
Это Серега. Он у нас философ. Люблю я слушать Серегу. Пять минут – и он что-нибудь да изречет.
Например:
– России не повезло. Она расположена поперек. Меридианов, конечно. А как можно управлять страной, расположенной поперек, когда после Урала все ложатся спать? Ты хочешь ими управлять, а они спят!
А вот еще:
– Никто никогда не соотносил размеры страны и размеры человека. А ведь все имеет значение. Возьмем Голландию и Россию. Если соотнести человека в Голландии и России с размерами страны, становится ясно, во сколько раз у нас человек ценится меньше, чем в Голландии.
Знаете, мне иногда кажется, что мы с Серегой древние греки. Он – учитель, я – ученик. И видится мне, что ходим мы по чудесному саду в сандалиях. Он впереди, я сзади. Он на ходу поворачивается ко мне и говорит, а я записываю все это на навощенной дощечке остро отточенной палочкой.
К примеру, такое:
– Концепт – это множественность, хотя не всякая множественность, тут полезно отметить, – концептуальна.
А я: тра-та-та – записал.
Или:
– В сердцевине каждой монады, видите ли, находятся эти самые сингулярности.
А вокруг цветы и всевозможные фрукты, разбросанные щедрой рукой того самого дарителя, скрытого от нас навсегда; того самого, кто позволяет и допускает и наш лепет, и все эти потуги относительно философии мимолетнейшей из наук, каждое утверждение которой – боже ж ты мой! – не более чем бабочка-турчанка, назначенная позировать. А все потому, что ему– тому дарителю – просто очень-очень хорошо, смешно и светло на душе.
Как подумаешь об этом, так непременно улыбнешься.
– Ты чего? – спросит тогда Серега, а я скажу ему:
– Да просто так…
– У меня прыщики на залупе.
Костик. Если он заговорил о своей… э-эм… залупе, то лучше его все-таки выслушать.
– Понимаешь, раньше их никогда не было. А залупа…
По моим наблюдениям, у Костика это самое чувствительное место. У некоторых имеются чувствительные губы, а у Костика…
– …и она болит. Вернее, чешется. Точнее, я думаю, свербит.
Сейчас он опишет нам все свои состояния.
– …и вот еще: она ноет.
