Сирдомин “пленен” меньше всех прочих. Знал ли он Итковиана при жизни? Она так не думает. Это кажется невероятным. Так что же привлекло Сирдомина к культу, возникшему после смерти и возвышения Итковиана? Какой-то личный кризис, потребность, которую он пытается удовлетворить ежедневными молитвами.
Но… к чему это? Искупитель не смотрит в одну сторону. Он гарантирует благословение и прощение всем. Сирдомину нужно было поклониться ему один раз и покончить с церемониями.
Если бы ему не помешали, он продолжал бы совершать паломничества каждый день, словно зверь, бьющийся о прутья клетки, хотя дверца открыта.
Это важно? Сирдомин не жаждет объятий Искупителя. Нет, он ищет совсем иного искупления.
Нужда подняла ее с храмовой постели и погнала в Ночь. Селинд ощущала себя слабой, голова кружилась, с каждым шагом, казалось, она теряла энергию, пропадавшую между камнями мостовых. Завернувшись в одеяло, не обращая внимания на прохожих, она шагала по городу. Есть смысл в кургане, в груде сокровищ, которых никто не смеет коснуться. Есть смысл в отказе Сирдомина от легкого пути. В его молитвах, ничего не требующих от Искупителя. Может, это тайна объятий Искупителя, тайна, тщательно скрытая слоями обмана. Он принимает грехи и преступления, держит их в себе… для чего? Долго ли? До собственной смерти? А потом - не ждет ли каждую душу расчет за каждую мелочь?
Сколько отчаяния таится в молитвах? Сколько надежды на мир и покой, на высшую силу, готовую понять наши слабости, исполнить наконец наши желания? Если вера в бога истекает всего лишь от самолюбивых желаний, это хуже алчности. Если передача души в руки божества - всего лишь сдача, отказ от воли, то душа эта ничтожна. Это душа добровольного раба, для которого свобода - и налагаемая ею ответственность - хуже проклятия.
Она заметила, что уже миновала ворота, через которые Сирдомин ходил день за днем. Начался дождь; капли охладили разгоряченный лоб, потекли по глазам, сладкие как слезы. По обочинам мало что росло, не было даже странных саженцев Тисте Анди, которые можно увидеть на превращенных в садики крышах. Умирающая луна орошает город соленым дождем, потоком, оставляющим корку на коже и обнаженной почве. Она словно бы ощущала, как наступает море.
Селинд шла все дальше. Босые ноги скользили по камням дороги. Она видела впереди курган, блестящий и мокрый, видела текущую от подножия жидкую грязь. Пилигримов не заметно - может быть, еще рано. Может, все ушли. Заблудились. “Я удивлена? Я одна страдаю от кризиса веры?”
Она подошла ближе. Взор уперся в Курган.
“Искупитель! Услышь меня. Ты должен!”
Она упала на колени в грязь, почувствовав холод. Дождь окончился, и со всех сторон поднимались испарения. Вода текла по кургану - сотни тысяч слезинок, капающих с даров.
- Искупитель!..
Кто-то сжал в кулаке ее короткие волосы. Голову Селинд жестко запрокинули, и она увидела ухмылку Градизена. - Не нужно было тебе возвращаться, - прорычал мужчина. Дыхание его разило келиком, на губах и подбородке она заметила темные пятна. Глаза были какими-то скользкими, словно выглаженные волнами камни. - Меня так и тянет, Жрица, отдать тебя своим урдоменам. Но что особенного они могут сделать…
“Он Урдо, командир элиты фанатиков. Теперь я понимаю…”
- А вот Жрикрыс может.
Она нахмурилась. О чем это он?.. - Отпусти, - сказала она, сама поразившись тонкому и слабому голоску. - Я желаю помолиться.
Он потянул сильнее, принуждая ее развернуться и прильнуть к его телу. Словно любовники…
- Жрикрыс!
Кто-то встал за спиной.
- Принеси сэманкелика. Хочу полюбоваться на ее веселые танцы. - Она ощущала, как твердые костяшки пальцев впиваются в шею, пытаясь выдрать волосы с корнем, надавливая на ими же оставленные синяки.
- От меня ты ничего не получишь.
- О, получу, - отвечал он. - Ты откроешь нам путь, - он посмотрел на Курган, - прямиком к нему.
Она не понимала - но все же страх охватывал ее. Кто-то спешил подойти, булькая бутылкой. Страх перешел в ужас.
Градизен еще сильнее оттянул голову. - Выпьешь все, женщина. Урони одну каплю - и поплатишься.
Жрикрыс подскочил и поднес к ее губам запятнанное горло бутылки.
Она пыталась отвернуться - но хватка Урдо не позволяла. Другой рукой он закрыл ей ноздри.
- Выпей, и тогда сможешь дышать.
Селинд сделала глоток.
***
Обнаружив, что она покинула комнату, Спиннок Дюрав застыл на долгое мгновение, взирая на смятый матрац постели, заметив отсутствие одеяла и то, что она оставила почти всю одежду и даже мокасины. Он говорил себе, что удивляться не стоит. Она вовсе не жаждет его внимания.
И все-таки ему казалось, что какой-то холодный наглец пробил зияющую дыру в его груди. Нелепо, что он оказался столь беззаботным, столь наивным, столь ранимым. Женщина человеческого рода, юных лет - он хуже старика, сидящего на ступенях храма и пускающего слюни на каждую промелькнувшую мимо юбку. Любовь может быть такой неуклюжей эмоцией: яркое пламя в сердце слабости, повод для смеха и презрения, она тем не менее вечно пылает блестящей глупостью.
Разъярившись на себя, он развернулся и выбежал из комнаты.
