Отойдя на минуту, Настя вернулась, держа в руках ошейник с цепью, и заставила меня подняться и сесть на кровати. Я подчинилась безропотно, лишь опустив глаза и стараясь не встретиться с ней взглядом. Потому что мне было стыдно! Я была недостойна смотреть на нее!
Через минуту или две все было закончено. Цепь от моего ошейника была прикреплена к спинке кровати, и Настя уложила меня на мое обычное место, справа от себя, поправив подушки и укрыв одеялом, после чего выключила свет и легла сама. В тишине погруженной во мрак спальни я услышала ее тихий и усталый вздох.
Ну а я вообще старалась не дышать и тем более не шевелиться, боясь потревожить Настю или доставить ей неудобство. Сама я не испытывала серьезного дискомфорта – весь этот стальной бондаж был в общем-то привычным, а широкие браслеты ручных кандалов не причиняли боли запястьям.
Вот только одна мысль терзала меня сейчас особенно сильно, даже невыносимо! Я оказалась в этих оковах по одной простой причине – Настя больше не может доверять мне в полной мере. Если вообще может хоть сколько-нибудь доверять.
Прошло почти две недели с того самого дня, как в Шереметьево приземлился рейс из Франкфурта с лужей моей крови на борту. Ну а вслед за ним свалился прямо брюхом на бетонную полосу и лайнер моей Мечты. Я с трудом верила и плохо понимала то, во что превратилась моя жизнь после этого. Все эти дни я прожила безвольной и тихой пленницей в Настином доме, где мне больше не предоставлялось никакой свободы и откуда мне не было выхода. За исключением третьего или четвертого дня, когда Настя освободила меня, привела в порядок и лично отвезла в Москву для участия в похоронном обряде, который она организовала при помощи друзей и знакомых моих родителей. В тот день она вообще ни на секунду не отходила от меня даже на шаг. В остальное же время мне было негласно, но более чем определенно и строго запрещено покидать не просто дом, а даже спальню. Настя ухаживала за мной сама, все время держа под самым жестким контролем, который только был возможен. Относительную свободу я могла получить лишь когда мне разрешалось отправиться в душ или привести себя в порядок, причем все хоть сколько-нибудь опасные, по Настиному мнению, предметы в это время никогда не находились рядом со мной. И поделать с этим я ничего не могла – подорванное доверие восстановить будет непросто, если вообще возможно. Я привыкла к своим оковам, которых Настя с меня больше уже и не снимала, хотя временами и было трудно. Особенно по ночам. Но все же чувство полной беспомощности компенсировалось тем, что Настя всегда была рядом. Пусть она не доверяла мне, пусть держала под самым строгим присмотром и в жестких рамках, но она не прогоняла меня! И это зародило и поддерживало в моей душе тихий и слабый, но все же отчетливый огонек надежды. Что может не все еще потеряно. Тяжелее всего было переносить дистанцию, на которой она меня держала. Что-то мне подсказывало, что дистанция эта возникла не целиком по ее воле, а сложилась из-за сильных потрясений, переживаний, страха и недопонимания. И недосказанности тоже. Мы так и не поговорили ни разу. Мы с ней вообще почти не разговаривали. Лишь о самом необходимом, когда без слов обойтись уже было нельзя. Таково было ее решение, которое я оспаривать не посмела.
И это наше молчание угнетало меня намного сильнее, чем та тюрьма строгого режима, в которую для меня превратился роскошный и уютный Настин особняк. Ее и саму это терзало – с каждым днем все более заметно. Вот только выхода из сложившейся ситуации пока не находилось. Сколько мы еще будем жить вот так?..
