– Будьте добры. – И, протянув ему чашки, добавила: – Раз у меня освободилась рука, я возьму еще десерт.
– Моя мама говорит, что я должен искать себе жену с хорошим аппетитом, – доверительно сказал официант.
– Серьезно? – удивилась Лина. – Почему?
– Если женщина любит поесть, значит, в ней полно энергии, значит, она любит любить. Уж простите за тавтологию.
Лина села за стол, официант поставил ее чашки.
– Но если кто-нибудь узнает, что я говорю такое посетительнице нашего ресторана, меня уволят, – хрипло прошептал он.
Лина перекрестила пальцем губы:
– Обещаю, это будет нашим секретом.
Она оглядела свои тарелки и, покачав головой, подумала, что ей будет нелегко все это съесть. Она чувствовала себя расслабленно и уверенно, и ей вновь стало казаться, что на нее смотрят все, гости, официанты, арфистка, позолоченные скульптуры, прохожие за окном… Только теперь все любуются ею.
Сделав глоток апельсинового сока, она обернулась на арфистку, которая закончила играть, и зааплодировала ей. Остальные, подхватив ее аплодисменты, тоже захлопали.
Позавтракав, Лина сделала знак официанту, а когда он подошел к ней, попросила вызвать ей такси.
Но в машине вдруг ощутила себя такой изможденной, что обмякла, будто тряпичная кукла. Оглянувшись на «Метрополь», который остался за поворотом, Лина чувствовала себя так, словно взяла напрокат дорогое платье, в котором красовалась всю ночь, а теперь ей пора было его возвращать. И от этого ей вдруг стало горько и тоскливо. «С мечтами будь осторожнее…» – вспомнила она слова певицы.
На Лину, случалось, накатывало какое-то тупое безразличие и растерянность. Ей казалось, что все, чем она занимается, это гонка за химерой, за мечтой, которой не суждено сбыться. Она пыталась представить свое будущее, но не видела ничего, и только красавец брюнет, делающий ставки в рулетку, появлялся перед ней, стоило ей только закрыть глаза. Подперев щеку рукой, Лина думала о том, что, может, ей нужно быть как все и, чтобы не потратить свою жизнь на нелепые, неисполнимые фантазии, поставить перед собой простые, понятные цели, какие ставят все девушки, приезжающие в Москву. Ей нужно найти москвича, быстро выскочить за него замуж, родить ребенка, а лучше двух, чтобы муж ее не бросил, и жить обычной, благополучной жизнью жены и матери. Может, ей стоит обучиться какому-нибудь ремеслу, окончить полезные курсы или устроиться в офис, пополнив тем самым армию молодых офисных сотрудниц с опустошенным сердцем и зло поджатыми губами. А выскочив замуж, стать мамочкой, которая гуляет в сквере с коляской и думает только о том, хорошо ли поел ребенок и что приготовить на ужин мужу, который поздно вернется со службы.
От этих мыслей Лину аж передернуло. Ну уж нет, лучше прожить в фантазиях и мечтах, чем в скуке.
Лучше любить недоступного мужчину, чем выйти замуж за нелюбимого человека. Лучше ловить журавля в небе, чем готовить на ужин жаркое из синицы.
Если уж падать, то только вверх.
Открыв окно, Лина забралась на подоконник и посмотрела на город, свернувшийся у ее ног. Если бы спешащие по улице прохожие, запрокинув головы, посмотрели наверх, они бы увидели блондинку в шелковом белом халате, сидящую с бокалом белого вина. Но никто не поднимал головы, люди спешили, не обращая внимания ни на девушку в окне, ни на голубое, без единого облачка неба, низко нависавшее над городом. Люди так и живут, спешат, бегут, не поднимая головы, не замечая, что рядом творятся удивительные вещи, и умирают, так и не узнав, сколько чудес ждало их в их собственной судьбе.
Лина была не такой. Она проживала дни в мечтах, уверенная, что чудеса ждут ее буквально за каждым поворотом, и, оглядываясь вокруг, умела удивляться самым обыденным, простым вещам и любоваться ими. В груди у нее росло непонятное, будоражащее чувство, что-то вроде любви, томительного трепета, но направленного не на мужчину, а на весь мир. Это чувство развивалось в ней, словно зародыш, и ей казалось, будто она беременна им. Оно все росло и росло, и Лина чувствовала, что если не разродится, то умрет, захлебнувшись этим странным чувством.
И тогда она попыталась писать стихи, поверяя свои ощущения бумаге. Поначалу они выходили корявыми, беспомощными, но Лина не унывала, переписывая их вновь и вновь. Спустившись в магазин, она принесла пачку белой офисной бумаги, на которой писала все, что просилось наружу, и вся комната была в смятых бумажных шариках, валявшихся под ногами.
